Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 32

— И совершенно об этом не жалею, — с достоинством заверила старуха. — Просто пытаюсь понять, стоит ли мне крепче держаться за коляску или сразу привязаться к ней верёвкой.

Гаврилюк рассмеялся.

— Держитесь руками, Аксинья Павловна, — посоветовал он, проверяя переднее колесо своего «Цюндаппа». — Верёвкой хуже будет. Если мотоцикл вдруг свалится, вместе с ним в болото отправитесь.

— Благодарю, молодой человек, — сухо поблагодарила старуха. — После ваших слов я совершенно спокойна.

Климчук прошёл два десятка шагов, притопнул сапогом и повернулся к нам.

— Гать крепкая! — заверил он. — Грузовики, конечно, настил придавили, но бревна разошлись всего в паре мест.

— Тогда поехали! — скомандовал я, возвращаясь к мотоциклу. — Я впереди. Гриша держится подальше, чтобы, если я остановлюсь, не въехать мне в жопу.

Я запустил двигатель, выжал сцепление и осторожно вывел «Цюндапп» на первые брёвна.

Тряска началась сразу.

Каждое поперечное бревно ощущалось отдельным ударом. Руль мелко дёргался в руках, амортизаторы не справлялись. Я держал скорость чуть выше шага, стараясь не тормозить резко и не давать слишком много газа. На сухих участках древесина держала хорошо, там, где сверху оставалась грязь, колеса временами начинали скользить вбок.

Но через несколько десятков метров я приноровился к такому передвижению. И даже начал поглядывать по сторонам. Чёрная вода словно сжимала гать в своих объятьях. Глубину топи я не знал и узнавать не хотел.

Солнце продолжало опускаться.

Над болотом свет ещё держался, но лес по краям уже темнел. Тени от редких деревьев растягивались по воде длинными полосами. Комары кружили целыми облаками, временами попадали в лицо, лезли в глаза, и приходилось моргать, не отпуская руль.

Секунды сливались в минуты, а минуты — в часы.

Гать тянулась и тянулась.

Старые брёвна, новые брёвна, вода, осока, редкие островки с кривыми соснами.

Я уже начал чувствовать онемение в ладонях, когда заметил впереди жерди, уложенные поверх повреждённого участка, и сразу узнал место: здесь старый настил продавило после проезда грузовиков. В прошлый раз нам пришлось возвращаться назад за жердями и укладывать их между бревнами.

Я поднял руку и остановился метрах в пяти от повреждения.

Двигатель заглох. Следом смолк «Цюндапп» Гаврилюка.

Аксинья Павловна, опираясь на край коляски и предложенную Гаврилюком руку, выбралась на прочную часть настила и внимательно посмотрела вниз.

— Теперь понимаю, что вы называли плохим местом, — оценила она, рассматривая широкие чёрные щели. — Удивительно, что грузовики вообще здесь прошли.

— Грузовикам проще, — пояснил Климчук, присев на корточки. — Колёса большие. Они через такие промежутки перескакивают. А мотоцикл провалится.

Он надавил ладонью на жердь, проверил соседнюю и удовлетворённо кивнул.

— Эти держатся. Только грязные стали. Скользко.

— Значит, толкаем, — решил я. — Мой первым. Давайте, ребята, навалились!

Мы поочередно протолкнули «Цюндаппы» через поврежденный участок.

Аксинья Павловна прошла по настилу, осторожно выбирая место для каждого шага. Гаврилюк подал ей руку лишь на последних метрах, где древесина была особенно скользкой.

— Ну как? — поинтересовался я, когда она снова устроилась в коляске. — Ещё не пожалели, что попросились с нами?

— Володенька, если я начну жалеть обо всех решениях, которые принимала в жизни, мы здесь до утра простоим, — парировала она. — Продолжайте движение, молодые люди!

Снова заработали двигатели, но примерно через пятьсот метров впереди появился провал. Его я тоже узнал сразу — два расколотых бревна разошлись в стороны, оставив поперёк настила тёмную щель почти в полметра шириной. Края сохранились крепкими, поэтому грузовики сумели пройти, а вот мотоцикл здесь не мог переехать самостоятельно.

В прошлый раз мы буквально на руках переносили тяжелые машины через провал. Было непросто, но мы справились. Поэтому сейчас отработали по отлаженной схеме — перенесли вперед пулеметы и боеприпасы, приподняли переднее колесо, толкнули, приподняли заднюю часть, толкнули. Повторили со вторым «Цюндаппом».

Аксинья Павловна перешагнула щель без посторонней помощи. «МГ» вернули на крепления, старуха снова заняла место в коляске, и мы продолжили движение.

Других серьёзных препятствий гать нам не приготовила.

Попадались треснувшие брёвна, просевшие края, участки, где грузовики продавили настил глубже, чем хотелось бы, но всё это удавалось проходить без остановки. Там, где заранее укладывали новые стволы, дорога держалась особенно хорошо. Светлая сосновая древесина уже успела покрыться грязью от колёс, однако отличалась от старых почерневших брёвен и позволяла заранее выбирать самую надёжную полосу.

Солнце окончательно исчезло за лесом.

Над болотом ещё оставалось светлое небо, окрашенное возле горизонта в бледно — жёлтый цвет, выше переходивший в серо — голубой. Вода постепенно теряла блеск. Ряска казалась почти чёрной. Сосны на островках превратились в тёмные силуэты.

Под колесами всё ещё грохотали брёвна.

Руки устали настолько, что руль временами казался тяжёлым железным ломом. Спина ныла, ноги затекали от постоянного напряжения. Но жаловаться было глупо. По сравнению с тем, как здесь проходила колонна грузовиков с тяжелоранеными, наша поездка выглядела прогулкой.

Через некоторое время гать начала подниматься.

Болото постепенно отступало. Сначала вода исчезла с одной стороны настила, сменившись влажной чёрной землёй и густой осокой. Дальше появилась ольха, за ней берёзы. Брёвна закончились неожиданно, переднее колесо мягко сошло на плотный грунт.

На земле руль мотоцикла казался почти невесомым. После нескольких часов постоянной вибрации обычная лесная дорога воспринималась как шоссе.

Я проехал несколько сотен метров и остановился. Гаврилюк поставил свой «Цюндапп» рядом.

— Выбрались, — удовлетворённо заметил Гриша, разминая плечи. — Дальше дорога нормальная.

Зимин потянулся в коляске и посмотрел на небо между деревьями.

— Уже стемнело, — обеспокоенно произнёс он. — Как бы нам во мраке мимо хутора не проехать.

— На ощупь доберемся, — уверенно возразил я, сгоняя с лица комаров. — Тут уже ничего сложного нет. А если в лесу остановимся, нас эти кровопийцы живьем сожрут, причем вместе с мотоциклами. Всё, погнали дальше!

На обычной земле скорость сразу выросла. Не сильно, потому что лесная дорога оставалась разбитой, но после гати даже двадцать километров в час ощущались быстрым движением. Колёса мягко проходили небольшие ямы, подвеска глотала корни, больше не приходилось ловить машину после каждого бревна.

Лес постепенно густел.

Сумерки под кронами наступали гораздо быстрее, чем на открытом болоте. Небо ещё оставалось светлым, но ветви и стволы деревьев сливались в одно большое черное пятно. Я всматривался вперёд, стараясь заранее замечать глубокие колеи, однако маршрут знал и нисколько не сомневался, куда двигаться.

Просёлок петлял между соснами, временами проходил через низкие участки с ольхой и молодыми берёзами, снова выбирался на сухие возвышенности. По краям рос густой кустарник. Ветви хлестали по рукавам, цеплялись за коляску.

Небо потемнело окончательно. Между верхушками сосен появилась первая яркая звезда. По моим прикидкам, время подбиралось к десяти вечера.

Я всё чаще сбрасывал скорость — видимость снизилась до пяти — семи метров. Фары включать не хотелось. Даже прикрытый свет среди тёмного леса мог быть заметен издалека.

Гаврилюк тоже прекрасно понимал ситуацию и держался ближе.

Наконец я понял, что ехать дальше в полной темноте невозможно. До хутора покойного Игната оставалось около полукилометра.

Поднял руку.

Остановился.

Заглушил двигатель.

Через несколько секунд замолчал второй «Цюндапп».

В наступившей тишине лес словно навалился на нас со всех сторон. Ближайшие деревья казались толще и выше, чем днём. Кусты стояли сплошными чёрными стенами. Где — то далеко ухал филин.