Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 31

Судя по всему, танкисты, пришедшие с полком Бардеева, уже начали приводить трофей в порядок.

Мелькнула мысль: утром эта железная коробка приехала сюда убивать нас, а если парни справятся, через день или два может отправиться в обратную сторону уже с красноармейцами внутри.

Я слегка притормозил, объезжая глубокую воронку от нашего фугаса, и услышал сзади глубокий голос Аксиньи Павловны, доносящийся сквозь рокот моторов.

— Вы только посмотрите на эти… тела. Утром они ехали сюда живые, наглые, вооружённые до зубов, уверенные, что через несколько часов окажутся в городе. А теперь валяются, как мусор возле дороги, и никому уже нет дела, чего они хотели, чего боялись и кого собирались убивать. Страшная вещь война, молодые люди. Не потому даже, что люди умирают. Люди всегда умирали. Страшно, как быстро она превращает человеческую жизнь в грязь под колёсами.

Мы проехали между сгоревшими грузовиками и постепенно выбрались за старую линию позиций моряков. Здесь гораздо отчётливее читался путь немецкой колонны, которая утром вывалилась из леса и двинулась к городу. Широкие следы танковых гусениц и более узкие бронетранспортеров шли почти параллельно, местами пересекались, расходились в стороны, снова сходились. На мягких участках земля была продавлена настолько, что в колеях уже проступила вода. Трава, казалось, была вытоптана полностью. Вместо неё тянулись черные проплешины.

И везде лежали трупы немцев. Видимо, трофейные команды просто ещё не добрались сюда, поэтому среди тел хватало разбросанного оружия. Среди тел валялось множество карабинов, несколько автоматов, а чуть в стороне лежал с виду целый ручной пулемёт. Зимин дернул меня за рукав.

— Вовка, надо бы патронами разжиться! К автоматам у нас по полтора магазина осталось, а к пулемету — две ленты.

Я остановился и скомандовал подъехавшим бойцам:

— Собираем боеприпасы! И пулемет тоже прихватите! Только быстро!

Мы потратили на сбор трофеев минут десять. Я полностью забил ячейки подсумков и еще по паре магазинов засунул в голенища сапог. Теперь на каждый автомат у нас приходилось по триста патронов, а для пулемётов мы набрали не менее пятисот.

Солнце коснулось верхушек далёких деревьев, и свет изменился. Желтоватый оттенок стал краснее, тени вытянулись ещё сильнее. Из — за них трупы на земле временами почти исчезали, сливаясь с тёмными полосами, а металлические части оружия и техники, наоборот, вспыхивали яркими отблесками.

Наконец мы снова тронулись и вскоре достигли опушки леса.

Я хорошо помнил, что где — то здесь Бардеев наткнулся на батарею лёгких гаубиц. Майор описал всё несколькими фразами: расчёты перебили, орудия взорвали, дальше ударили по пехоте.

Теперь я увидел, как выглядит это в реальности — первыми показались остатки маскировки, срезанные ветви, молодые елочки, куски маскировочной сети, перепутанные с листьями. Через несколько метров из кустов торчал ствол гаубицы, направленный под странным углом в землю. Само орудие лежало на боку. Одно колесо оторвало и отбросило в сторону, щит выгнуло, возле лафета чернела глубокая воронка.

Следующее орудие осталось стоять на колёсах, но казалось ещё сильнее изуродованным. Ствол задрало вверх, одна станина была сломана, другая ушла в землю. Рядом валялись расколотые деревянные ящики и цилиндрические гильзы, часть которых блестела новой латунью, а часть почернела от огня.

Дальше виднелись остальные орудия. Я не стал их рассматривать, поняв главное: батареи больше не существовало.

Между гаубицами лежали артиллеристы. Возле одного орудия сразу несколько человек, у другого расчёт разбросало по обе стороны позиции.

А дальше, там, где дорога уходила в лес, картина разгрома стала еще нагляднее — немцы лежали так густо, что временами невозможно было понять, где кончается одна группа и начинается следующая. Многие явно пытались укрыться в густом кустарнике, но пулемётчики Бардеева простреливали его насквозь. Почти весь подлесок оказался выкошен на высоте человеческой груди. Среди зелёных листьев серели мундиры, блестели каски, торчали подбитые квадратными гвоздями подошвы сапог, виднелись приклады «Маузеров».

Я невольно сильнее сжал руль и притормозил. Гаврилюк сбросил скорость вслед за мной. Мы буквально ползли по дороге, выбирая свободную полосу между воронками, телами и разбросанными карабинами.

— Господи… — донёсся сзади голос Аксиньи Павловны.

Она смотрела на опушку, медленно поворачивая голову вслед за бесконечной полосой тел.

— Здесь люди грибы собирали, ребятишки за ягодой бегали. А теперь между деревьями даже пройти невозможно. Всего один день понадобился, чтобы засеять лес трупами! — медленно сказала старуха. — Их, конечно, можно убрать, и землю разровнять. Только человек, который это увидел, уже никогда не будет смотреть на этот мир прежними глазами.

Я не нашёл, что ответить.

Наверное, потому что она была права.

Ещё пару минут мы ехали вдоль места дневного боя. Разбитая батарея осталась позади. Количество убитых постепенно уменьшалось, на обочинах дороги снова появилась трава, сначала редкая и примятая, дальше почти нетронутая.

Стоило проехать еще несколько сотен метров между соснами, как свет сделался мягче, красноватые лучи солнца ещё пробивались между стволами, но до земли доходили уже отдельными длинными полосами. Запах пороховой гари начал слабеть, его сменили запахи хвои, нагретой коры, влажной земли.

После увиденного лес казался почти неправдоподобно спокойным.

Гудели насекомые. Где — то высоко в кронах шевелились птицы. Ветки задевали рукава и плечи, шуршали по коляскам. Узкий просёлок тянулся между деревьями, временами нырял в небольшие низины, снова поднимался на более сухие участки. Старые колеи после прохода грузовиков стали ещё глубже. В нескольких местах широкие шины выдавили грязь по сторонам, оставив две длинные канавы, и мотоцикл приходилось вести между ними, удерживая переднее колесо на узкой полосе твёрдой земли.

Гаврилюк держался за мной уверенно. Когда дорога становилась особенно неровной, он чуть увеличивал дистанцию, чтобы иметь запас для торможения, а на ровных участках приближался. Климчук сидел за его спиной, крепко держась одной рукой за поручень возле седла. Аксинья Павловна больше не пыталась разговаривать.

Лес постепенно менялся. Сосны ещё преобладали, но берёз становилось больше. Белые стволы мелькали по сторонам, словно светлые полосы в зелёной стене. В низинах появился ольшаник. Земля стала темнее, влажнее, в глубоких колеях блестела вода. Воздух тоже изменился. Хвойный запах постепенно смешивался с прелью, тиной и сырой древесиной.

Я понял, что болото близко.

Просёлок начал плавно опускаться.

Ещё через несколько минут впереди показалась гать.

Длинная неровная полоса брёвен уходила через болото, постепенно скрываясь вдали. По обе стороны темнела вода, местами затянутая зелёной ряской. Из неё торчали кочки с осокой, редкие низкие берёзы и кривые сосёнки, которым каким — то образом удавалось расти посреди топи. Солнце теперь находилось совсем низко и освещало болото сбоку, отчего поверхность воды казалась металлической.

Я поднял руку.

Оба мотоцикла остановились перед первыми брёвнами.

Заглушив двигатель, я слез с седла и несколько секунд просто стоял, наслаждаясь внезапной тишиной. После долгого тарахтения «Цюндаппа» даже комариный писк казался громким. Над водой носились мелкие насекомые, где — то в камышах плеснулось что — то живое, от болота тянуло тёплой сыростью.

Зимин выбрался из коляски осторожно, придерживая раненую руку.

Гаврилюк поставил свой мотоцикл рядом. Климчук спрыгнул на землю, размял ноги и посмотрел на настил. Аксинья осталась сидеть.

— Эта гать всегда казалась мне крайне ненадежной, — произнесла она, оглядывая уходящие вдаль брёвна. — Я правильно понимаю, Володенька, что другого пути у нас нет?

— Не переживайте, Аксинья Павловна, этот маршрут мы уже проходили, — сказал я, подходя к началу настила и зачем — то постучав по нему каблуком сапога. — Конечно, будет трясти. Однако вы же сами просились с нами.