Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 30

Просьба прозвучала настолько буднично, будто речь шла о поездке на соседнюю улицу.

Я оглянулся на Зимина.

Сержант спокойно сидел в коляске и в разговор не вмешивался.

И правильно — командир группы теперь я, и решение нужно принимать мне.

— Мы направляемся не на прогулку, — предупредил я. — Что сейчас происходит возле Клёнников никто не знает. Немецкий отряд оттуда ушёл на Пинск, но могли остаться наблюдатели или охрана.

— Именно поэтому я бы предпочла отправиться с вооружёнными красноармейцами на мотоцикле, а не шагать туда одна, — спокойно возразила Аксинья. — Не находите мой выбор разумным?

Ответ получился настолько очевидным, что спорить было трудно.

Я посмотрел на мотоциклы.

На «Цюндаппе» Гаврилюка коляска оставалась свободной. Гриша сидел за рулём, Климчук — за его спиной. Места для Аксиньи вполне хватало.

— Хорошо, — согласился я. — Поедете с нами.

— Благодарю, Володенька, — с достоинством приняла решение старуха. — Именно на такой ответ я рассчитывала.

— Только заранее предупреждаю, Аксинья Павловна, — продолжил я. — Там будет опасно. Если я прикажу лечь в укрытие и не высовываться, спорить не надо.

Она чуть приподняла брови.

— Я стара, но не слабоумна, Володенька. Я знаю, как нужно вести себя во время обстрела.

— Интересно, откуда знаете? — не удержался я.

Аксинья Павловна подошла к свободной коляске и внимательно осмотрела её.

— У меня была бурная молодость, Володенька, — произнесла она с подчёркнутой серьёзностью. — Если обстановка потребует исполнять ваши распоряжения, я буду предельно дисциплинированной. В разумных пределах.

— Последние слова меня настораживают, — признался я.

— Не требуйте невозможного от пожилой женщины, Володенька.

Гаврилюк подал ей руку и, оперевшись на нее, «бабка — повитуха» неторопливо, но довольно ловко «сошла» в коляску. Устроилась на сиденье, поправила юбку и с «детским» любопытством огляделась, оценивая новое средство передвижения.

Я устроился за рулём второго «Цюндаппа» и ещё раз оглядел группу.

— Гриша, я поеду головным. Двигаемся спокойно, не гоним.

— Понял, Володь, — кивнул Гаврилюк и сразу с легкой толикой насмешки поправился: — Есть, товарищ сержант!

Его «Цюндапп» ожил первым. Двигатель несколько раз резко кашлянул, набрал обороты и загудел низко, тяжело, с характерной металлической вибрацией. Аксинья Павловна даже не вздрогнула, только крепче взялась за край коляски. Климчук устроился за спиной водителя.

Я тоже запустил свой двигатель и плавно тронулся с места.

Мотоциклы покатили по вечерней улице в сторону окраины. Впереди ждали Клённики и поиск пропавшего полка.

А отвечал теперь за всё я — командир собственного, хоть и небольшого, взвода.

Глава 12

Чем ближе мы подъезжали к южной окраине Пинска, тем сильнее менялся город. Ещё недавно по обеим сторонам улицы тянулись почти целые дома, только окна у большинства были выбиты напрочь или заколочены досками, а теперь всё чаще попадались посечённые осколками стены и крыши с зияющими дырами. Возле домов виднелись россыпи воронок — результат многочасовой работы той самой батареи легких гаубиц. На одном перекрёстке прямо посреди мостовой лежала сорванная взрывом створка ворот, дальше над дорогой провис электрический кабель, оборванный с одного конца и запутавшийся в ветвях старой липы. Колёса «Цюндаппа» перескакивали через мелкие камни и куски штукатурки, поднимали сухую пыль, которая сразу же оседала на сапогах. Солнце стояло уже совсем низко, поэтому каждая неровность, каждый обломок и каждая воронка отбрасывали длинные косые тени, делая знакомые улицы какими — то непривычно рельефными, словно город за один день состарился сразу на несколько десятилетий.

Я держал скорость небольшой, не столько из — за состояния дороги, сколько потому, что дальше начинался участок, где утром шёл тяжелый бой. Рокот нашего двигателя отражался от стен, смешивался со звуком второго «Цюндаппа», державшегося сзади, и временами мне казалось, что где — то впереди снова начинается канонада, хотя вокруг уже давно не стреляли. Оттуда тянуло гарью, пылью и ещё каким — то тяжёлым, неприятным запахом, который сначала почти не ощущался, а с каждым десятком метров становился всё отчётливее.

Последние дома перед позициями моряков выглядели хуже остальных. У одного снесло угол, и через пролом была видна тёмная внутренняя стена комнаты с перевёрнутым столом. У другого на месте половины крыши торчали обломанные стропила, похожие на рёбра огромного животного. Сад возле небольшого деревянного домика оказался перепахан несколькими взрывами. Яблоню у самого забора сломало почти у корня, тяжёлая крона лежала поперёк грядок, ещё зелёные яблоки рассыпались среди комьев земли и битого кирпича.

Дальше дома кончились.

Перед нами открылась местность, которую я утром видел совсем другой.

Позиции моряков протянулись поперёк дороги и дальше в обе стороны. Стрелковые ячейки, наскоро укреплённые брустверы, несколько участков соединительных траншей. Сейчас всё это выглядело так, словно по земле несколько часов подряд ходил гигант с лопатой, без разбору выворачивая дёрн, смешивая глину с травой и разбрасывая её вокруг. Воронки накладывались одна на другую. Кустарник впереди был буквально выстрижен осколками. На уцелевших ветках сиротливо болтались обрывки листвы.

Сами моряки находились на местах. Кто — то сидел в ячейках, кто — то возился с оружием, на нас оборачивались, но никто даже не окликнул. Наши мотоциклы здесь примелькались, да и нас самих после утреннего боя здесь уже знали.

Минуя позиции, я сбросил скорость почти до нуля, чтобы аккуратно провести машину между краем воронки и осыпавшимся бруствером, и только тогда увидел первых убитых немцев.

Один лежал ничком неподалеку, раскинув руки и уткнувшись лицом в землю. Чуть дальше виднелись ещё двое: один — на спине, второй — на боку, согнув ноги так, словно прилёг отдохнуть. За ними, ближе к переднему краю моряков, тела попадались уже повсюду. В траве, между воронками, возле прореженных пулями кустов, у края дороги. Несколько немцев лежали тесной группой в небольшой ложбинке, где, наверное, пытались укрыться от кинжального пулеметного огня.

Я слышал цифры вражеских потерь. Бардеев в штабе говорил примерно о трёхстах убитых только его людьми. Ещё были потери в утренней и дневной атаках на позиции моряков. Но там, в штабе, озвученные цифры воспринимались иначе. Триста человек представлялись строчкой в донесении, числом, которое можно произнести одним словом.

Здесь это число растянулось на сотни метров вокруг.

Мы проехали ещё немного, и справа от дороги показался первый разбитый немецкий грузовик. Кабина была смята, переднее колесо вывернуло наружу, деревянный кузов сгорел почти полностью. Осталась почерневшая рама с торчащими железными дугами. Рядом стояла другая машина, которой повезло чуть больше. У неё сохранилась кабина, но задняя часть кузова превратилась в груду переломанных досок, а в капоте зияло несколько рваных отверстий.

Дальше техники становилось всё больше.

Три танка.

Бронетранспортёры.

Грузовики.

Я насчитал больше десяти, хотя часть машин стояла в стороне и перекрывала друг друга. Одни выгорели до металлических остовов, у других ещё сохранялась краска на бортах, третьи выглядели почти целыми до тех пор, пока взгляд не цеплялся за разбитую подвеску или широкую пробоину в радиаторе. Земля вокруг была изрезана гусеницами и колесами так густо, что отдельные следы слились в сплошное буро — чёрное месиво.

Один танк выделялся среди остальных.

Он стоял чуть в стороне от дороги, развернув башню в сторону города. Корпус выглядел целым, копоти почти не было, только левая гусеница лежала на земле длинной тяжёлой лентой, сброшенной с катков. Возле машины работали несколько парней в тёмных комбинезонах. Один сидел на корточках у ведущего колеса, второй, наполовину забравшись под выступающий борт корпуса, что — то осматривал в ходовой части, ещё двое возились с самой гусеницей, пытаясь подтянуть её ближе к каткам.