Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 26
— Колян, оставайся возле машины, — распорядился я, вешая на плечо автомат. — Гриша, Петя, тоже далеко не уходите. Мало ли, нам сразу дадут приказ куда — нибудь выступать.
— Понял, Володь, — кивнул Гаврилюк и вдруг негромко пропел первую строчку популярной перед войной песни: — Дан приказ: ему — на запад, ей — в другую сторону…
Внутри здания комендатуры, превращенного в штаб обороны Пинска, было прохладнее, чем на улице. За несколько последних дней я настолько часто сюда заходил, что перестал обращать внимание на облупившуюся краску в коридоре, запах пыльной бумаги и чернил. Голоса командиров доносились из комнаты, где стоял большой стол с картой города и окрестностей.
Народу там оказалось больше, чем я ожидал.
Во главе стола стоял Недвигин. Рядом находились Лобанов, Усачёв, Смирнов и Метёлкин. К ним присоединились капитаны Чернов, Ракитин и Ерохин. Бардеева среди присутствующих не было — командир 34–го полка сейчас должен был отдыхать вместе со своими бойцами.
Недвигин первым заметил моё появление.
— А, вот и наш герой пожаловал! Заходи, Сошников, — пригласил он, указав мне место возле стены. — Вовремя. Чернов как раз собирался рассказывать, что ты натворил в Грушевке — его разведчики час назад вернулись.
— Да какой из меня герой, товарищ генерал, — отозвался я, проходя в комнату и останавливаясь так, чтобы видеть и капитана, и лежащую на столе карту.
Чернов выглядел намного свежее, чем несколько часов назад. Лицо явно умыто, на гимнастёрке стало меньше пыли, блестели начищенные сапоги. Капитан взглянул на меня и слегка усмехнулся.
— Тебе это особенно интересно будет, Сошников, — заметил он с явным удовлетворением. — Твой сегодняшний фокус с ракетами оказался результативнее, чем мы думали. После твоего отъезда я отправил к Грушевке взвод сержанта Маркова. Задачу поставил простую: к немцам не соваться, бой не принимать, посмотреть результаты обстрела и возвращаться.
Я слушал со всем вниманием. Мне было очень интересно узнать, чем вызвано появление черного дыма.
— До самой деревни Марков не дошел, — продолжил капитан. — Его бойцы подобрались через сады настолько близко, насколько можно было без риска нарваться на немцев, и наблюдали оттуда. Увидели на околице раскуроченные дома. Насколько сильны разрушения точно определить не смогли, потому что обзору мешали деревья, но три или четыре дома пострадали весьма серьезно.
— А живая сила и техника? — спросил Недвигин.
— Несколько грузовиков сгорело полностью, товарищ генерал. Разведчики видели обугленные остовы, — подтвердил Чернов. — Потери живой силы достоверно установить не удалось. А бронетехники в деревне не заметили вообще.
— Ни одной машины? — уточнил Лобанов.
— Ни одной бронированной, Алексей Михайлович, — уверенно ответил Чернов. — Марков специально на это обратил внимание. Сгоревшие грузовики есть, а бронетехники — нет.
Метёлкин с деловым и сосредоточенным видом сделал несколько записей в блокноте.
Чернов немного помедлил.
— Но самое интересное случилось на обратном пути, товарищ генерал, — продолжил он, и уголок его рта дёрнулся. — Когда взвод отходил от Грушевки через сады, бойцы заметили немолодого мужчину в гражданской одежде, без оружия. Он пробирался в сторону наших позиций и при появлении красноармейцев попытался удрать.
У меня внутри что — то неприятно шевельнулось.
— Поймали? — насторожился Недвигин.
— Конечно поймали, товарищ генерал, — усмехнулся Чернов. — Марков не из тех, кто упустит добычу. Скрутили, привели ко мне. И тут я его узнал.
Чернов повернулся ко мне.
— Ляпищев.
Я почувствовал, как все присутствующие почти одновременно посмотрели в мою сторону.
— Ляпищев? — недоверчиво переспросил я. — Наш проводник?
— Он самый, Сошников, — подтвердил Чернов, недобро прищурившись. — Живой, целый и, судя по состоянию, не в лесу под кустиком ночевал — чистенький и морда гладкая.
Усачёв резко выпрямился.
— Вот же гад! — возмутился заместитель коменданта. — Я этого труса с первого дня знаю. Записался добровольцем одним из последних, и всё норовил при штабе должность получить.
Проводник бесследно пропал на окраине Грушевки, когда мы с Гаврилюком тащили от избы немецкого часового. Искать его тогда не стали — пришлось улепетывать от погони. И вот теперь он вернулся.
— Что он сказал? — спросил я. — Два дня его не было, где его носило?
— Когда его привели, он мне с порога начал рассказывать, что является добровольцем, выполняющим разведывательное задание, и возвращается с важными сведениями, — с усмешкой ответил Чернов.
— Врёт! — уверенно сказал я.
— Конечно! — ухмыльнулся Чернов. — Я же прекрасно помню все обстоятельства вашего разведвыхода. Ты, когда вернулся, сказал, что проводник сбежал. Так я ему и заявил — мол, бросил боевых товарищей, а это дезертирство.
Усачёв раздражённо дёрнул головой, явно испытывая неловкость от того, что взятый по его рекомендации человек оказался таким мутным типом
— Он начал мяться, путаться, буровить какую — то чушь, — Чернов скривился. — Якобы потерял вас в садах, потом долго искал дорогу назад. Я его минуту послушал, а дальше терпение закончилось.
Капитан на мгновение замолчал, будто снова увидел перед собой перепуганного проводника, а затем с явным удовольствием воспроизвёл собственную реплику:
— Я ему говорю: «Хватит мне голову морочить. Говори, сволочь, где был! Будешь дальше врать — мы тебя по законам военного времени…»
Недвигин чуть приподнял брови, но не вмешался.
— Сработало? — заинтересовался Лобанов, на лице которого появилась едва заметная усмешка.
— Ещё как сработало, Алексей Михайлович, — удовлетворённо подтвердил Чернов. — Сразу глаза забегали, губы задрожали. Раскололся сразу, до самой жопы.
Капитан снова посерьёзнел.
— По его словам, после того как он бросил Сошникова, далеко уйти не успел. Немцы его поймали. Как именно, я пока подробно не выяснял. Он утверждает, что эти два дня находился у них в Грушевке. Сбежать сумел только сегодня, когда начался обстрел.
В комнате стало заметно тише.
Слышался только скрип карандаша Метёлкина — адъютант продолжал строчить в блокноте, от старательности высунув кончик языка.
— Про сам обстрел он что — нибудь рассказал? — уточнил Недвигин, покосившись на меня.
— Немного, — покачал головой Чернов. — Он понятия не имел, что по ним стреляли ракетами. Решил, что это снаряды тяжелых орудий. Но есть один любопытный факт: Ляпищев утверждает, что несколько снарядов попали прямо в колонну немецких грузовиков, которая незадолго до этого прибыла в расположение батальона. По его словам, машины привезли горючее и боеприпасы.
Я быстро поднял голову.
— Именно колонну с горючим и боеприпасами? — переспросил я, внимательно глядя на капитана.
— Так он и выразился, — подтвердил Чернов. — Но откуда он это знает, я пока не стал выяснять, мне пора было идти в штаб на совещание.
— Если Ляпищев не врёт и действительно два дня находился у немцев, то он наверняка знает гораздо больше, чем рассказал капитану Чернову, — рассудил я. — Даже если специально не следил, всё равно должен был что — то запомнить. Его нужно допросить серьёзнее, товарищ генерал. Не просто поинтересоваться, где пропадал. Пусть расскажет всё, что видел за эти дни. Сколько солдат, какая техника, откуда приезжали машины, куда уходили, как немцы готовились к атаке, какие у них потери. Он сейчас выдал только то, что посчитал безопасным для себя.
Недвигин перестал постукивать карандашом.
— Так — так, — сказал он. — Пожалуй, Сошников, ты прав.
Генерал повернулся к Метёлкину.
— Ваня, займёшься Ляпищевым, — распорядился генерал. — Не торопись и не позволяй ему самому решать, что нам интересно, а что нет. Если двое суток просидел среди немцев, пусть вспоминает всё от начала до конца.
Метёлкин опустил карандаш и блокнот.