Июль 1941 года. Книга 5 (СИ), стр. 15

В доказательство он включил зажигание, стартер провернул двигатель, «ЗиС» вздрогнул, мотор схватил и сразу набрал обороты. Стальные листы на кабине едва заметно вибрировали, но ни один, к счастью, не гремел.

Корбут прислушался.

— Ничего не звенит.

Я позвал Гаврилюка и Климчука.

— Гриша, Петя, едем к вагону с ракетами. Садитесь сзади.

Климчук первым забрался на крышку сундука, устроился лицом по ходу машины и взялся за поручень. Гаврилюк сел рядом. Места было немного, но двоим хватало, особенно если не пытаться развалиться как на лавке.

Я открыл пассажирскую дверцу и забрался в кабину.

Внутри стало гораздо темнее, чем раньше. Стальные листы закрывали почти всё привычное пространство окон, солнечный свет проникал через смотровые прорези тонкими яркими полосами, скользившими по рулю, панели и рукам Баранова. Воздух внутри уже начинал нагреваться, пахло бензином, и свежей окалиной.

Коля слегка подался вперёд.

— Прямо я дорогу хорошо вижу. На поворотах будешь справа смотреть и предупреждать.

— Хорошо.

Я посмотрел наружу.

Корбут стоял у стены мастерской вместе с Викентием Палычем, Иваном Кузьмичом, Дмитрием и остальными добровольцами.

Максим Петрович поднял ладонь.

— Береги «Надюшу», военный!

Высоко в солнечном небе над Пинском продолжали барражировать две пары «Мессершмиттов».

В центре города поднимался черный столб густого дыма от пожара.

На юго — западе бой не прекращался ни на минуту.

Испытательного полигона у «Надюши» не будет.

Проверять, правильно ли мы всё рассчитали и сделали, опять придётся на немцах.

Глава 6

Баранов выжал сцепление, и как — то излишне осторожно, словно в первый раз, включив передачу, вывел «Надюшу» со двора мастерской. Тяжёлая машина медленно покатилась между станционными строениями, переваливаясь через выбоины и разбитые участки переездов, а я невольно прислушивался к каждому звуку за кабиной, хотя прекрасно понимал, что определить на слух состояние всей собранной за несколько часов конструкции невозможно. Металлическая рама слегка подрагивала вместе с шасси, стальные листы на кабине отзывались едва слышной вибрацией, но ничего не гремело и не пыталось отвалиться, что после сегодняшней гонки со временем уже само по себе воспринималось как хороший признак.

Через узкую щель перед глазами проплывали искорёженные рельсы, развороченные стрелки, обгоревшие вагоны и кирпичные стены пакгаузов. Станция после взрыва по — прежнему напоминала огромную свалку, где кто — то специально перемешал железо, древесину и битый кирпич, но за пару дней мы уже научились замечать среди этого хаоса проезды, различать уцелевшие пути и запоминать ориентиры. Баранов вёл машину осторожно, заранее сбрасывая скорость перед рельсами и крупными ямами, несколько раз слегка подавался к смотровой щели, привыкая к непривычному обзору.

— Вроде жить можно, Володь, — пробормотал он, не отрывая взгляда от дороги. — Прямо я вижу хорошо, но из — за этих железок у меня ощущение, будто голову в почтовый ящик засунул.

— Привыкай, Колян! Кабину сталью мы ради твоей же безопасности зашили, — напомнил я, наблюдая за правой стороной через собственную щель.

— Я не жалуюсь, — возразил Коля, осторожно направляя переднее колесо между двумя торчащими из земли обломками. — Просто привыкаю. На привычном «Захаре» я нос наружу высунул и вижу всё вокруг, а здесь приходится машину чувствовать. Ничего, освоюсь.

Мы добрались до вагона с реактивными снарядами без происшествий. Загрузка боекомплекта не заняла много времени: эту работу мы проделывали раньше, прекрасно знали, где лежат ящики и как обращаться с «эрэсами», поэтому довольно быстро шесть «РС–132» заняли места на направляющих, один полный ящик с четырьмя ракетами лёг в сундук за кабиной, рядом поставили второй, в котором оставались ещё две. Всего у нас получилось двенадцать снарядов, и при всей моей любви к запасу большего количества на машину сейчас не требовалось.

Когда последние крепления были проверены, а электрические контакты подключены, я обошёл «Надюшу» по кругу и на несколько секунд задержался возле задней части. С ракетами машина выглядела совсем иначе — более грозно. Пустые направляющие ещё позволяли воспринимать всю конструкцию как странную работу железнодорожников, сваренную из стальных обрезков. Теперь на них лежали шесть настоящих боевых снарядов, напоминая, что всё это создавалось не ради эксперимента.

Гаврилюк устроился на сундуке рядом с Климчуком, оба ухватились за поручни. Я забрался в кабину, прикрыл тяжёлую дверь и кивнул Баранову.

— Теперь к штабу, Коля.

— Мне очень интересно, какое лицо будет у генерала, когда он увидит вашу «Надюшу», — улыбнулся Баранов и тронул «ЗиС» с места. — Такое чудо на дороге каждый день не встречается.

— Нормальное у него будет лицо. Недвигин вокруг неё от радости плясать не станет.

За пределами станции дорога стала ровнее, и Коля постепенно прибавил скорость. Пинск вокруг выглядел одновременно знакомым и чужим. Несколько дней назад я впервые появился здесь, не имея почти никакого представления, что ждёт нас впереди, а сейчас почти каждый поворот напоминал о конкретных людях и событиях.

Над улицами стояла жаркая летняя духота. В садах за заборами зеленели деревья, листья почти не шевелились, светлые стены домов ярко отражали солнце, и вся эта обычная мирная картина казалась совершенно неправильной на фоне непрерывной стрельбы, доносившейся с юга.

Чем ближе мы подъезжали к штабу, тем сильнее меня занимал вопрос, который до этого удавалось отодвигать самой работой. До настоящего момента все проблемы были понятными и почти осязаемыми. Нужны направляющие — найти металл. Нужна сварка — добыть сварочный агрегат. Нужна защита кабины — обшить её стальными листами. Даже электрический пуск после работы «Митьки» перестал быть проблемой.

А сейчас передо мной вставала задача глобального характера — мы построили оружие, но я понятия не имел, как из него правильно стрелять.

Максимальную дальность «РС–132» я помнил — примерно семь километров. Общий принцип реактивной артиллерии я понимал. Знал, что горизонтальное направление нашей примитивной установки придётся задавать всей машиной, а дальность менять углом возвышения направляющих. Только между знанием принципа и умением попасть реактивным снарядом хотя бы в нужный квадрат лежала огромная пропасть.

Я не артиллерист.

Никаких таблиц стрельбы для авиационных «РС–132», запускаемых с самодельных наземных направляющих, у меня, разумеется, не было.

И существовать таких таблиц просто не могло.

Когда впереди показалось здание штаба, я уже заранее понимал, что Недвигину придётся сообщить об этом сразу, если он попытается использовать «Надюшу» как нормальное артиллерийское орудие.

Баранов подвёл грузовик ближе к входу. Я выбрался из кабины и огляделся. Казалось, что напряжение разлито в воздухе. Оно не выражалось в суете или беготне, но по отрывистым фразам, доносящимся из открытых окон, по нервным позам часовых у двери, по сигналам полевых телефонов было понятно, что ситуация висит на волоске.

Я не успел зайти в здание и доложить о прибытии — Недвигин сам вышел к нам через полминуты.

Генерал выглядел уставшим даже сильнее, чем после нашего прорыва из окружения. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные тени, гимнастёрка на спине и груди была влажной от пота, но двигался он всё так же уверенно. Услышав очередную особенно плотную серию пулеметных очередей с юга, Недвигин лишь на мгновение повернул голову в ту сторону, едва заметно поморщился и сразу перевёл взгляд на нашу машину.

Никакого удивления или восторга он не выказал.

Генерал приблизился к «Надюше», прошёл вдоль левого борта, посмотрел на лежавшие на направляющих «РС–132», скользнул взглядом по стальной обшивке кабины и остановился передо мной.

— Наконец — то, Сошников, — хмуро произнёс. — Так вот, значит, она какая — ракетная установка.