Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 55
— Тогда почему ты меня избегаешь? — серьезно спросила Диана. — Только сейчас меня заметил.
— Больше не буду избегать, — пообещал я. — Если ты перестанешь пытаться склеить то, что разбилось.
— Уже перестала, — улыбнулась она и как-то невесело засмеялась, а тетя Нина погрозила нам пальцем, непонятно за что.
В этот момент Чепайкин растянул гармонь и затянул что-то свое — вроде революционное, но слова были странные, про Сеньку, грибы и милую на сеновале.
Когда он допел, Ева включила колонку, и они с Арсением Лукичом сошлись на том, что играть будут по очереди. Когда колонка заиграла что-то медленное, я встал.
— Пойдем потанцуем, Диан, — предложил я.
— Даже так? — заулыбалась она. — Такой корпоратив мне нравится!
Танцевал я все так же плохо, как на свадьбе, но все же умудрился не отдавить Диане ноги.
А когда музыка кончилась, нас тут же втянули обратно за стол: приехала Марина Носик. Моя подруга стоя ела свое горячее и возбужденно рассказывала Венере с Елисеем, как утром к ним в райбольницу привезли деда, который полез на крышу сбрасывать снег и сбросил вместе со снегом себя. Обошлось ушибами. Елисей сразу потребовал подробностей, а Диана включилась в их разговор, начав спор, оставлять такого деда на сутки под наблюдением или отпускать домой с эластичным бинтом.
Потом гармонь снова уступила очередь колонке, Ева опять поставила что-то из категории медляков, и мы с Дианой вышли танцевать, уже не спрашивая друг друга.
На меня накатило какое-то бесшабашное настроение, ведь все, что меня беспокоило, наконец разрешилось, и я позволил себе просто расслабиться и не думать о неприятностях. Да и что плохого в том, чтобы потанцевать с красивой женщиной, которая к тебе все еще неравнодушна? Да, на свадьбе Елисея и Венеры я сам отказал Диане, чтобы не давать ей пустых надежд. Обещать ей что-то я и теперь не собирался, а она ничего и не просила.
Так что мы просто танцевали.
Потом мы с Дианой вышли на крыльцо корпуса — остыть после танцев. Мороз сразу обжег уши. Диана обхватила себя руками и передернула плечами.
— Ну и холодина, — пожаловалась она. — Сейчас обратно побегу.
Я шагнул к ней, притянул к себе и обнял, повинуясь сиюминутному порыву, и она прижалась ко мне, а потом нашла мои губы своими, и я не смог не ответить. Целовалась она так же, как тогда, в Казани.
Потом отстранилась и посмотрела на меня снизу вверх.
— Сережа, пойдем отсюда? — предложила она.
И без Системы было видно, что Диана хочет этого. Хочет меня. Я тоже хотел, и голова у меня была ясная: весь вечер я пил только морс.
Поэтому, подумав, кивнул. Мужское начало во мне возобладало, и строить из себя монаха или ханжу я больше не собирался: Диана мне нравилась как женщина, а я ей, у нас обоих никого нет, так чего ради отказываться?
— Только сначала попрощаемся по-человечески, — сказал я, — а то нас потом по всему лесу с фонарями искать будут.
Мы вернулись в столовую, где задержались самые стойкие. Тетя Нина собирала со столов, а Чепайкин ходил за ней с гармонью. Самарцев допивал чай с Тайрой Терентьевной и Аленой Петровной, Наиль и Александра Ивановна считали стулья для первого заезда. Евы, Сашки и Михалыча уже не было.
— Мы пойдем, — объявил я. — Спасибо всем. Тетя Нина, спасибо за потрясающие пироги! Они лучшие в районе!
— В республике, — многозначительно поправила тетя Нина и оглядела сначала меня, потом Диану. — Идите уже, молодежь. А мы тут сами чаи погоняем да посуду помоем.
Алена Петровна посмотрела на нас поверх очков и улыбнулась, а Самарцев мне подмигнул.
Забрав пуховики из гардероба, мы с Дианой под руку пошли по тропинке между сугробами к флигелю.
В моей комнате было холодно: обогреватель я с утра включить забыл, и Диана, войдя, тут же залезла с ногами на кровать, не снимая пуховика.
— Включай обогрев, Сережа! — скомандовала она. — И свет убери, а то в твоем медицинском освещении я себя пациенткой чувствую.
Я бросил свой пуховик на стул, включил обогреватель, вырубил верхний свет, оставив ночник, и сел рядом. Диана стянула пуховик, бросила на пол и повернулась ко мне.
Торопиться было некуда, и мы долго целовались. В какой-то момент она засмеялась, потому что я никак не мог справиться с застежкой на ее платье.
— Хирург называется, — фыркнула она.
— У операционных халатов завязки попроще, — ответил я, и она прыснула еще громче, а застежка наконец поддалась.
Мы оба знали, чего хотим — в Казани у нас дальше поцелуев так и не зашло.
Ночник мы так и не выключили, а потом перестали разговаривать и занялись тем, ради чего пришли…
Много позже, когда комната прогрелась, мы, вспотевшие, лежали под одним одеялом, и Диана спросила:
— Ты правда так плохо танцуешь или притворяешься?
— Правда, еще с той… — начал я и осекся. — Никогда не умел.
— Зато за операционным столом ты порхаешь, Сережа, — сказала она и подперла щеку рукой.
Мы тихо разговаривали про всякую ерунду: про гармонь Чепайкина, про то, как Самарцев мне подмигнул, про то, что Элен к утру все узнает первая. Правда, смеялись негромко, потому что звукоизоляция во флигеле была так себе.
Диана заснула первой. Я еще полежал, перебирая в памяти последние события, и решил, что хороший был день. С этой мыслью я и уснул.
А проснулся оттого, что в комнате стало светло. Диана лежала, устроившись головой у меня на левом плече, и смотрела в окно.
— Там уже солнце встало, — сообщила она. — Мне пора. Нужно ванны готовить.
Она поднялась с кровати, а я повернулся, чтобы встать следом, и чуть не рухнул обратно: рука не выдержала и согнулась. Я вообще ее не чувствовал!
Она стала как чужая, пальцы не разгибались…
Инсульт?
Это было первой панической мыслью, а второй — что это опять Система что-то готовит.
Я испугался по-настоящему: сел, затряс кистью, в пальцы тут же впились иголки, сотни сразу. Ждать, пока отпустит само, я не стал и развернул Систему на себя.
Диагностика завершена.
Обнаружены аномалии: временное нарушение проводимости лучевого нерва левой руки вследствие внешнего сдавления. Структурные повреждения нерва и сосудов не выявлены. Признаков острого нарушения мозгового кровообращения не выявлено.
Прогноз: полное восстановление чувствительности и подвижности в ближайшие минуты.
От сердца отлегло. Фух! Не инсульт, а голова Дианы, пролежавшая на моем плече до утра.
— Отлежала тебе руку? — спросила Диана, натягивая платье. — Извини. У нас в операционной за такое анестезиолог по рукам бьет: уложишь руку неправильно, и человек потом неделю пальцы не чувствует.
— Так и есть, — ответил я, продолжая трясти кистью. — Только там человек под наркозом часами не шевелится, а у меня уже отпускает. Нерв как кабель: пережмешь — и сигнал не идет, вот рука и ватная.
— А иголки тогда откуда? — спросила она.
— А это он включается обратно, — сказал я, разглядывая пальцы. — Давление убрали, нерв оживает и шлет в мозг что попало, а тот эту ерунду считывает как покалывание. По-научному парестезия, а по-простому — руку отлежали.
— И надолго это у тебя? — поинтересовалась она.
— Пока ты одеваешься, — сказал я, и иголки действительно начали отступать уже к кончикам пальцев.
Диана застегнула платье и натянула сапоги, накинула пуховик и посмотрела на меня от двери.
— Было хорошо, Сережа, — сказала она. — И не смотри на меня виноватыми глазами. Это ничего не значит. Просто считай, что ты вернул мне долг с осени.
— Ладно, — пообещал я.
Она улыбнулась и ушла к себе в корпус.
Умывшись и побрившись, я оделся и уже искал ключи от кабинета, когда позвонила Тайра Терентьевна с поста.
— Сергей Николаевич, к вам гостья, — доложила она. — Из Москвы. Ждете такую? — И почему-то шепотом проговорила: — Это же она? Таисия?