Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 1

Двадцать два несчастья — 16

Глава 1

Ровно в девять утра я подъехал к дому Кирилла Захаровича и Антонины Тимофеевны, родителей покойной Серегиной жены Наташи.

Первым вышел Кирилл Захарович с сумкой. Поздоровавшись и забросив ее в багажник, он уселся рядом со мной. Антонина Тимофеевна, которая семенила сзади, бережно несла пакет. Я хотел выскочить и забрать, но присмотрелся: пакет был легкий, в нем лежали желтые цветы на могилку. Умостившись на заднем сиденье, она аккуратно поставила пакет рядом и беззлобно проворчала:

— Ты хоть позавтракал?

— Ага, успел, — ответил я, выруливая со двора.

— Ой, знаю я тебя, все ты врешь, — недоверчиво фыркнула она, достала завернутый в пакетик бутерброд с куриной отбивной, развернула и протянула мне: — На вот, держи.

Честно говоря, у меня от этого жеста аж комок в горле встал: вчера она считала меня мерзавцем, практически убийцей ее дочери, а сегодня уже отбивными от души кормит. Простила, значит, Серегу…

От этой мысли настроение поднялось, и я еле сдержался, чтобы не улыбнуться.

Пока мы ехали, Кирилл Захарович вспоминал, как настоящий Серега буквально разваливался после смерти Наташи.

— Эх, как же было тяжело смотреть, — вздохнул он. — Ты же бухал, играл, избегал нас.

Антонина Тимофеевна с застарелой обидой добавила:

— Мы же думали, тебе плевать на нас.

— Нет, — сказал я. — Как раз наоборот.

Дальше я ехал, смотрел на заснеженную дорогу, серую по обочинам, на поток равнодушных машин и думал: а что, если казанский Серега вовсе и не был слабым человеком? Если он просто не сумел пережить смерть Наташи? Она ведь тогда пожалела измученного после смены мужа и не стала его будить, когда ей было плохо. А Серега потом годами жил с этой чудовищной мыслью: а вот если бы он тогда проснулся, Наташа с ребенком остались бы живы. И впервые за все время я испытал к тому казанскому Сереге, в чье тело попал, не привычное снисходительное раздражение, а жалость, почти до слез.

Наконец мы приехали на кладбище. Высокие клены печально качали голыми ветками, откуда-то со стороны реки дул назойливый ветер, и вокруг было пустынно. Мы остановились около бокового входа: родители Наташи сказали, что отсюда ближе. Снега за эти дни выпало столько, что дорожку замело выше колен, и я со вздохом открыл багажник и вытащил лопату. Хорошо, что она у меня всегда с собой. Жизнь в Моркинском районе приучила.

Недолго думая, я принялся расчищать дорожку. Кирилл Захарович за спиной что-то покрякал, предлагая помощь, но звучало это крайне неубедительно, и я молча продолжал чистить. Я опасался их реакции на то, что не знаю, где могила Наташи, но Антонина Тимофеевна сама скомандовала:

— А теперь налево и вон туда, до той березы.

Я послушно начал пробивать дорогу налево, и вскоре мы стояли возле засыпанного плотным снегом сиротливого холмика, из которого у изголовья торчал крест с обветренным блеклым веночком. Маленькая покосившаяся оградка кое-где выглядывала из-под заносов. Я осмотрел ее, тронул — она сразу же зашаталась. Кирилл Захарович, переживая, спросил:

— Как ты думаешь, поменять можно?

— Весной поменяем, — твердо ответил я.

Антонина Тимофеевна шумно, с облегчением вздохнула и переглянулась с мужем. Дальше мы некоторое время просто стояли. Я даже не знал, что сейчас надо говорить, так что молчал, склонив голову.

Антонина Тимофеевна поплакала, попричитала, поменяла цветы на могилке. Кирилл Захарович кусал губы, крепился, хотя глаза были на мокром месте. Затем они привязали к кресту новый венок и отошли к соседней могиле, где был похоронен какой-то их дядя.

Я остался один.

Нелепая ситуация: передо мной была могила женщины, которую я никогда не знал. Я стоял и ждал, что хоть тело Сергея как-то среагирует, сердце екнет, но ничего этого не было. Выходило что-то совершенно страшное, экзистенциальное: я, Сергей Епиходов, стою у могилы собственной невесты, почти жены, которая никогда моей невестой не была.

И я задумался о своей смерти, о том, как очутился в этом теле, и уже не в первый раз спросил себя: а почему со мной это случилось?

Почему именно Епиходов?

Слишком уж сложной и неслучайной становилась эта случайность. Вот почему врач оказался в теле врача? И почему Сергей Епиходов — в теле Сергея Епиходова? Почему меня занесло именно в тело человека с разрушенной жизнью? Почему рядом теперь постоянно возникают люди, которым нужен второй шанс, и дать его могу только я? Танюха, Брыжжак, Райка, Смирнова, Борька, Лапин, Елисей и даже Алиса. Да и не только люди, те же Валера, Пивасик… Ведь в первой моей жизни такого никогда не было!

Я тихо задал этот вопрос в никуда, но ветер, который периодически швырял в лицо горсти мелких колючих снежинок, ничего мне, конечно же, не ответил. И тут я обратил внимание, что на кресте Наташи есть эпитафия: «Пока мы помним, ты жива». Машинально коснувшись букв, я внезапно увидел строчку Системы. Это была не награда, не новый талант и не задание. Просто на секунду перед глазами возникло странное сообщение:

Обнаружен объект с высокой причинно-следственной связью с биологическим носителем.

Я замер. Такого раньше никогда не было!

Торопливо коснулся надписи еще раз. Ничего. Ну ладно, я человек настойчивый. Коснулся снова. Опять ничего. Какая-то странная дичь получается. Выходит, Система считает Наташу связанной со мной, хотя я, попаданец, академик Сергей Епиходов, эту Наташу никогда даже не встречал. Значит, речь идет либо только о теле, об этом казанском Сереге, либо о чем-то значительно большем.

Только вот о чем?

И как раз в этот момент вернулись Наташины родители. Они молча встали поодаль, видимо решив, что я мысленно разговариваю со своей умершей женой. Точнее, с женой того бедолаги, Сереги.

Следом к нам сбоку подошла какая-то женщина.

— К Наташеньке пришли? А я вот к Паше.

Я видел ее впервые и запросил у Системы профиль.

Мельник Софья Леонидовна, 58 лет

5-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Враждебность.

Сокрытое: Вина.

Биологический возраст: 65 лет.

Соня Мельник, мать Пашки. С враждебностью все было ясно, меня еще дядя Веня предупреждал, что в гибели сына она винит Серегу. А вот что за вину она прячет?

Лица у родителей Наташи мгновенно напряглись. Кирилл Захарович побагровел.

Женщина непонимающе смотрела на них. Тогда Кирилл Захарович, человек, как я понял, довольно резкий, выкрикнул прямо, не подбирая слов:

— Соня, мы знаем, что это все Пашка сделал! Мы видели время в протоколе вскрытия, там между поступлением Наташи и операцией прошло сорок пять минут, и это сделал твой Пашка! Мы копию протокола видели!

У женщины буквально подкосились ноги, и она без сил опустилась прямо в снег. Обхватила себя за плечи, и ее начало мелко-мелко трясти. Раскачиваясь, она тоненько, на одной ноте, завыла.

Я понял, что сейчас две семьи, похоронившие детей, начнут уничтожать друг друга прямо у Наташиной могилы.

— Перестаньте, — резко сказал я. — Мы можем еще двадцать или тридцать лет выяснять, кто виноват больше, только ни Наташе, ни Паше от этого лучше уже не станет.

Женщина поднялась, отряхнулась от снега и посмотрела на меня, прищурившись:

— А тебе?

— Мне тоже.

Где-то на дереве громко каркнула ворона.

Мы все вздрогнули.

Через несколько минут, когда женщина чуть пришла в себя, а Наташины родители перестали закидывать ее обвинениями, Антонина Тимофеевна достала из сумки термос, налила чаю в крышку и сунула ее Соне в руки. Вскоре мы вчетвером плечом к плечу стояли возле небольшого деревянного столика между могил, пили горячий чай и тихо разговаривали.