Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 30

— А почему надумал обратиться именно ко мне? — спросил я.

— Да достали все эти мега-эксперты, хотелось человека с критическим мышлением послушать вроде вас, — глухо сказал Гекс и перехватил кофр другой рукой. — И потом, я же видел выпуск. Меня там нет. В студии я плохо соображал, но запомнил, как вы сказали, что человек в беде не контент. Мне это понравилось. Достойно.

— Вырезала тебя Таисия, — сказал я. — Это было ее решение.

— Но попросили вы, — возразил он.

На это я только открыл перед ним дверь корпуса.

На кухне хозяйничала тетя Нина. Гекса она оглядела еще с порога, от красного носа до мокрых ботинок.

— Джимми, ты откуда такого замерзшего вытащил? — спросила она. — Из-под елки?

— Это Глеб, тетя Нина. Он приехал из Москвы и поживет пока у нас, — сказал я. — Ему бы согреться.

— Согреем, — пообещала она и подвинула к столу табурет. — Садись, Глеб. Есть каша с тыквой, пирожки с капустой, сырники еще теплые. Ты что будешь?

— Спасибо, я пока ничего не буду, — сказал Гекс и сел.

Тетя Нина перевела взгляд на меня.

— Ему, может, еще кровь сдавать придется, — объяснил я. — Чаю ему пока налейте, только без сахара. А пирожки заверните нам с собой, он поест в Морках после забора анализа.

— Вот это другой разговор, — одобрительно сказала тетя Нина и пошла за пакетом.

Гекс отогрелся над кружкой и сам спросил, где можно разложить стек своих пептидов. Я повел его в свой кабинет.

Там он расстегнул холодильную сумку. Внутри, в гнездах из серого поролона, стояли десять ампул с белым порошком и аптечный флакон с каплями в нос. На каждой ампуле от руки были подписаны название и доза. Сверху лежал планшет. Гекс включил его и развернул ко мне: на экране была таблица на сотни строк, где по дням стояли дозы, показатель сахара и короткие заметки о самочувствии.

— Я веду ее с первого укола, — сказал он. — Три года, ни дня не пропустил.

— Таблицу посмотрим, — пообещал я. — Сначала скажи, ради чего все это. Только назови не молекулы, а задачи. Что ты хочешь получить?

— Здоровые сердце и сосуды, — сразу ответил он. — Потом — качественный сон и ясную голову. Еще восстановление после зала.

— Тогда разложи свой стек по этим трем задачам, — попросил я. — Что из них для чего.

Гекс вынимал препараты по одному и расставлял на столе в три ряда. За сердце отвечали две ампулы, за сон — одна и флакон с каплями. Под восстановление ушли четыре. Еще три ампулы он подержал в руке и поставил отдельно, на край стола.

— А эти для чего? — спросил я.

— Эти наставник добавлял для синергии, — сказал Гекс и задумчиво потер шею. — Если по-простому, я не знаю, для чего они. Не спрашивал.

Пока он выравнивал ряды, я запустил диагностику.

Диагностика завершена.

Объект: Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет.

Основные показатели: температура 36,4 °C, ЧСС 62, АД 116/70, ЧДД 14.

Обнаружены аномалии:

— Снижение чувствительности тканей к инсулину; уровень гормона роста и ИФР-1 выше возрастной нормы.

— Хронический генерализованный пародонтит легкой степени: воспаление и кровоточивость десен, зубные отложения.

— Хронический периодонтит нижнего правого моляра под пломбой, вне обострения.

— Множественные подкожные уплотнения передней брюшной стенки в местах инъекций.

— Признаков атеросклеротического поражения коронарных и сонных артерий не выявлено.

Сердце, ради которого Гекс все это затеял, оказалось самым здоровым местом в списке. Сказать ему об этом я пока не мог, потому что сослаться мне было не на что. Зато его деснами я решил заняться сегодня же.

— Сергей Николаевич, я вам одну вещь покажу, — сказал Гекс и подвинул ко мне планшет. — Нашел, пока отматывал таблицу. Вот утренний сахар по датчику. До октября он у меня четыре и семь, четыре и восемь. В октябре наставник добавил вот эти две, для гормона роста. — Он коснулся двух ампул в ряду восстановления. — CJC, два миллиграмма раз в неделю, и ипаморелин, двести микрограммов на ночь. Через месяц сахар по утрам стал уже пять и шесть. Я ему написал, и в ноябре в моем стеке появился инсулин. Наставник сказал, типа для чувствительности к углеводам. Это как-то связано?

Я посмотрел на обе ампулы, потом на все ряды разом, и «Природа веществ» развернула схему.

Анализ схемы воздействия на объект: Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет

Компоненты в поле зрения: CJC-1295; ипаморелин; BPC-157; TB-500; эпиталон; GHK-Cu; MOTS-c; тимозин альфа-1; семакс; глутатион; NAD+.

Совокупное действие схемы для данного организма: уровень гормона роста круглые сутки удерживается выше возрастной нормы; чувствительность тканей к инсулину снижена, глюкоза натощак выше исходной.

— CJC-1295 длительного действия, 2 мг раз в неделю: заставляет гипофиз выбрасывать гормон роста. Период полувыведения 6–8 суток; при еженедельном введении накапливается.

— Ипаморелин, 200 мкг на ночь: усиливает тот же выброс через другой рецептор, действует несколько часов. Обнаружено взаимное усиление с CJC-1295.

— «Семакс», капли в нос: кратковременно повышает концентрацию внимания…

— Уверен, что связано, — сказал я, убедившись в своей правоте. — Гормон роста работает против инсулина, это знает любой врач. Он в том числе для того и нужен, чтобы ночью, пока человек не ест, сахар в крови не падал. Ты поднял его двумя ампулами сразу, клетки стали хуже воспринимать инсулин, и твой сахар пополз вверх.

— То есть инсулин мне наставник назначил, чтобы нивелировать две другие ампулы… — медленно проговорил Гекс. — Получается, моя схема лечила саму себя.

— Похоже на то. И еще, Глеб. Таких аккуратных записей я и у врачей почти не встречал. Без твоей таблицы мы бы сейчас гадали, что да как, а с ними все намного понятнее. Ты молодец.

Он довольно кивнул, глядя в планшет, и уши у него аж покраснели.

— Теперь про первую задачу, — продолжил я. — Тебе двадцать девять. Почему сердце у тебя идет первым?

— Мотор же, — ответил Гекс и невесело засмеялся. — Встанет мотор, остальное не понадобится.

Я запустил эмпатический модуль.

Сканирование завершено.

Объект: Воронцов Глеб Андреевич, 29 лет.

Доминирующие состояния:

— Страх (82%).

— Надежда (61%).

— Стыд (44%).

Дополнительные маркеры:

— Смех при неподвижном лице, взгляд на часы.

— Дыхание поверхностное, с задержкой на вдохе.

— Реакция на слово «сердце»: усиление страха.

— У тебя в семье кто-нибудь болел сердцем?

Гекс перестал улыбаться и суетливо поправил ампулу в ближнем ряду.

— Да, отец, — сказал он. — Инфаркт. Утром он собирался на работу, сел в прихожей зашнуровать ботинки и уже не встал. Мне было тринадцать, а ему сорок один.

— Ты был рядом? — спросил я.

— Да, как раз стоял с рюкзаком и ждал, когда он отвезет меня в школу, — медленно ответил Гекс и гулко сглотнул. — Мне до его возраста осталось двенадцать лет… Уже даже меньше.

— Он курил?

— Две пачки в день, — ответил он. — И давление не лечил, таблетки называл химией.

— Это важно, — сказал я. — Курение и нелеченое давление бьют по сердцу и сосудам безо всякой генетики. Ты ведь не куришь?

— Никогда не курил, — торопливо заверил Гекс.

— Значит, этого риска у тебя нет, — сказал я. — Что именно привело к инфаркту твоего отца, я не знаю и гадать не буду. Но вот что мне интересно… А наставник про него знает?

— Нет, — сказал он. — Он не спрашивал.

«За двести тысяч рублей в месяц мог бы и спросить», — подумал я.

— А я обязан был спросить об этом первым делом, — вздохнул я. — Из-за отца тебе нужен анализ, которого в твоих сорока маркерах нет. Называется липопротеин «а» малое. Его хотя бы раз в жизни стоит сдать любому взрослому, а тебе с такой историей в первую очередь. Он достается от родителей и с годами почти не меняется. Если окажется обычным, одной тревогой у тебя станет меньше. Если высоким, за сосудами надо начинать следить раньше и строже, причем заниматься этим должен кардиолог, а не интернет-наставник.