Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 31

— А почему мне этот анализ никто не назначил, раз он такой важный? — спросил Гекс.

— Врач и коммерсант — это разные вещи, — туманно ответил я и снова придвинул к себе планшет.

В последнем столбце таблицы, среди заметок, мне еще раньше попалась строчка: «Десны: кровь на щетке. Добавлен BPC».

Я покопался в памяти, припоминая, что BPC-157 — синтетический пептид, состоящий из пятнадцати аминокислот. Интересно, что его название расшифровывается и переводится как «соединение для защиты организма-157», причем его структура частично копирует последовательность белка, обнаруженного в желудочном соке человека. А рекламируют его в интернете как пептид для ускорения восстановления после травм сухожилий, связок, мышц и костей, а также для лечения проблем с желудочно-кишечным трактом.

— А этот пептид у тебя в стеке с каких пор? — спросил я и показал ему строку.

— С осени, — сказал он. — Наставник говорил, что BPC заживляет все.

— Зажило? — спросил я.

— Кровит, — признал Гекс.

— Покажи зубы, — велел я. — Не улыбайся, а открой рот.

Он послушался. Верхние зубы у него были ровные и белые, зато десны по краю распухли и покраснели, а на нижних передних зубах изнутри желтел камень.

— К стоматологу ты когда ходил? — спросил я.

— Лет пять назад, когда ставил виниры, — ответил он и закрыл рот.

— Сегодня пойдешь снова, — сказал я. — Своего зубного в Морках нет, но как раз сегодня в районной больнице работает выездная бригада из Йошкар-Олы, и с ней приехал стоматолог. Надо, чтобы он тебя осмотрел, пока ты здесь.

О бригаде мне утром сказала Александра Ивановна, посетовав, что нормального зубного она выбивала для Морков годами, еще когда сама была там главным врачом.

— К зубному я вообще-то не собирался, — напрягся Гекс.

— Боишься? — спросил я.

— Не люблю, — ответил он и стал быстро убирать все обратно в сумку.

Забавно: человек, который три года делал себе уколы в живот, боялся зубного кресла. Удивляться тут было нечему: перед стоматологом трясутся почти все.

— Придется потерпеть, — непреклонным голосом сказал я. — Это важнее, чем твой стек. Собирайся.

На выходе нас перехватила тетя Нина. Она вручила Гексу теплый пакет с пирожками, и мы поехали в Морки.

Во дворе районной больницы стоял белый фургон с флюорографом, и у его лесенки собралась толпа. Старики в очереди мерились операциями.

— Мне желчный еще при Андропове вырезали, — многозначительно и важно сказал дед в ушанке и провел ребром ладони по пуховику. — Шрам вот такой, через весь живот.

— Нашел чем хвастать, — скептически ответила ему соседка. — А вот у меня две грыжи и колено железное.

На крыльце очередью командовала Лидия Павловна Небогатикова, старшая медсестра больницы, которую здесь все звали Лидочкой.

— Сергей Николаевич! — обрадовалась она. — А вас, представляете, тут с утра спрашивают. Рентгенолог из республиканской больницы, он с бригадой приехал. Сидит у меня в кабинете, снимки описывает.

— Зайду, — пообещал я. — Лида, это Глеб, мой гость из Москвы. Ему надо сдать кровь и снять кардиограмму. Еще одну пробирку возьмите на липопротеин «а», у вас его не делают. И ему обязательно надо попасть к вашему стоматологу.

— Кровь и кардиограмму сделаем сейчас, а пробирку отправим в Йошкар-Олу, — сказала Лида и оглядела Гекса. — К стоматологу запись забита до вечера, очередь с шести утра занимали. Но я посмотрю. Пойдемте, молодой человек.

Гекс передал мне пакет с пирожками и пошел за ней.

В Лидином кабинете, за столом, расчищенным от ее гроссбухов, сидел перед ноутбуком грузный седой человек в вязаном жилете. Рядом, на стуле для посетителей, пил чай Самарцев. Николай Борисович, бывший анестезиолог этой больницы, бригаду из Йошкар-Олы знал давно, они, оказывается, регулярно приезжали.

— А вот и он, — обрадованно сказал Самарцев. — Знакомься, Леня, это Сергей Николаевич. А это Леонид Павлович Кугергин, в его лице, можно сказать, представлена вся лучевая диагностика республиканской больницы.

Человек в жилете поднялся мне навстречу, и я запросил профиль.

Кугергин Леонид Павлович, 56 лет

9-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Биологический возраст: 60 лет.

— Вот вы какой, — сказал Кугергин и пожал мне руку. — А я вас по животам знаю.

— По каким еще животам? — удивился я.

— В декабре нам привезли из Морков парня без селезенки, в январе — старика после эмболии. Обоих я смотрел на томографе, — объяснил он. — У старика кишка живая, артерия проходима. Наши сосудистые хирурги сначала не поверили, что такое сделали в вашей райбольнице. Вот я и напросился в бригаду. Захотел своими глазами посмотреть, кто тут оперирует.

— Старика мы оперировали вдвоем с хирургом Изотовой, наркоз давал Николай Борисович, — сказал я. — Как он сейчас?

— Поправляется, — ответил Кугергин. — Подробностей не знаю, я, знаете ли, вижу только снимки.

Вернулась Лида с Гексом, у которого на сгибе локтя белел пластырь.

— Кардиограмма у вашего гостя хоть в космос, — доложила она и включила чайник. — А к стоматологу я его записала. Один из Кужмары не доехал, окно будет сразу после Анатолия.

Я выложил на стол пирожки тети Нины и представил Гекса остальным. Он сел с краю и схватил пирожок еще до того, как Лида разлила чай.

— Вот скажи мне, Леня, — начал Самарцев, принимая от нее чашку. — Ты всю жизнь сидишь в темноте и смотришь картинки. Чем рентгенолог отличается от нормального врача?

— Ты, Коля, с такими вопросами осторожнее, — ответил Кугергин. — Я один такой вопрос на всю жизнь запомнил.

— Расскажите, — попросила Лида.

— Девяносто четвертый год шел, Москва, больница на Яузской, — начал он. — Я там ординатором работал в радиоизотопной лаборатории, самый молодой был в отделении. Заведовал у нас Хазред, заслуженный врач, человек торжественный. У старшей сестры юбилей, стол накрыли в ординаторской…

— Тоже, значит, у старшей сестры, — заметила Лида.

— Тоже, Лидочка, — согласился Кугергин. — И вот, значит, Хазред встает с бокалом. Хочет сказать, какой у нас дружный и душевный коллектив, и заходит издалека. Спрашивает на весь стол: «Чем отличаются сотрудники радиоизотопной лаборатории от сотрудников других отделений?» И молчит, чтобы мы прониклись. А я, молодой дурак, решил, что он ждет ответа…

Я засмеялся раньше, чем он договорил, и Кугергин покосился на меня.

— И говорю ему: «Светятся в темноте?» — закончил он.

Первым захохотал Самарцев, за ним Лида, а Гекс поперхнулся пирожком.

— Тост погиб, — продолжил Кугергин, когда Лида отсмеялась. — Хазред стоит красный, бокал в руке, весь стол лежит. А вы, Сергей Николаевич, засмеялись раньше времени. Слышали уже эту историю?

— Слышал, — ответил я. — От учителя. Он там был.

— А кто ваш учитель? — спросил он.

— Епиходов, — сказал я. — Сергей Николаевич, мой полный тезка.

— Епиходов… — проговорил Кугергин и хлопнул ладонью по столу. — Нейрохирург из института? Он же как раз консультировал у нас больного, и его усадили с краю. Так он один за всем столом и не смеялся! Молодой, серьезный, сидел памятником. Хазред потом сказал про него: далеко пойдет, но скучно ему будет. Он светоч, мол, а вокруг… так, мелкие ремесленники.

Надо же, как обо мне тогда думали! А я, признаться, тогда просто слишком зажатым был, даже выдохнуть себе не мог позволить рядом с такими мастодонтами медицины!

Кстати, тот стол я помнил лучше Кугергина. Меня привели в лабораторию смотреть сцинтиграммы больного с метастазами в позвоночнике, а потом усадили возле сейфа и налили теплого шампанского. Хазред стоял красный, все вокруг хохотали, а я думал о том, что заслуженному человеку так глупо испортили тост.

— Далеко он пошел, — согласился я. — Жаль, ушел от нас рано.