Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 21

— Про Дуську-покойницу штоль? — прокряхтела она. — Эт можно. Заходите, штоль. Валенки токмо снимите, Элайка, а то я вчерась мыла.

Нас посадили на кухне, под иконой в углу, и Фекла Андреевна, шаркая чунями и поохивая, поставила чайник. Дед Элай в разговор не лез, сидел у стены и грел руки о батарею.

— Вы хорошо знали Евдокию, Фекла Андреевна? — спросил я.

— Сорок лет через забор жили, — со вздохом ответила старуха. — Кто ж ее лучше знал?

— Расскажите, как она умерла, — попросил я. — Элай Митрофанович говорит, вы ее видели.

Фекла Андреевна покосилась на деда, потом на меня, и я приготовился к тому, что меня сейчас спросят, зачем мне это. Но она не спросила, а стала рассказывать:

— В январе это было, сразу после Рождества. Пошла с утра в Морки, как всегда, а к вечеру сосед к ней стучит — дома пусто. Три дня искали, нашли лесники, привезли в Чукшу. Участковый наш, Стас, ко мне приходил: Фекла Андреевна, говорит, посмотрите, она? Сын-то у нее в Нижнем, пока доехал, два дня прошло, а посмотреть надо было сразу. Я и пошла, куда деваться-то. — Она вздохнула, ее лицо стало плаксивым. — Она. Лицо спокойное, как уснула. Только иней на бровях не растаял еще.

— Какой это год был, Фекла Андреевна? — спросил я. — Я здесь только с ноября.

— Да ты что, доктор, — удивилась старуха. — Прошлой зимой, год как всего прошел. Хоронили перед самым Крещением, земля мерзлая была, мужики костер жгли, чтобы копать. Я на похоронах стояла рядом с сыном ее, он все плакал, что не приехал раньше.

Я молчал, и она, видимо, расценила это по-своему.

— Не веришь, доктор? А ты погодь, я щас.

Фекла Андреевна ушаркала в комнату и вернулась с альбомом, из тех советских, с бархатной обложкой и уголками для карточек. Полистала дрожащими руками, нашла и бережно положила передо мной фотографию.

— Вот она, Дуська. На Петров день у магазина снимались, лет шесть назад. Внучка потом напечатала. Это я, это Нюрка, покойница тоже, а это она.

На снимке у магазина стояли три пожилые женщины в платках. Я смотрел на ту, что справа. Она самая! Широкие скулы и тот самый прищур, которым она разглядывала меня в лесу. Вот так же она смотрела, когда спрашивала: «Ты, что ль, новый доктор, который Сергей Николаич?» Я бы узнал ее из сотни, и мне стало не по себе: женщина, с которой я разговаривал в лесу, смотрела на меня с карточки шестилетней давности.

По привычке я посмотрел на снимок так, как смотрю на живого человека, пытаясь вызвать Систему, но, понятно, ничего не развернулось.

— Вот эта, справа? — спросил я, хотя и так знал.

— Она, — подтвердила старуха. — Дуська наша. А ты что ж, видел ее, что ли?

Вопрос был задан просто, по-соседски, и я ответил так же:

— Видел. Осенью, в лесу. Она мне дорогу показала и велела деду Элаю кланяться.

Фекла Андреевна перекрестилась на икону и скороговоркой забормотала молитву. Дед Элай отнял руки от батареи, уставился в пол и так и просидел молча до конца.

Я поблагодарил Феклу Андреевну, положил фотографию на стол рядом с альбомом и поднялся. Мне не нужно было ни идти на могилу, ни расспрашивать, где именно стояла та ель. Я получил то, за чем пришел: живой человек, видевший ее мертвой, сам показал мне снимок и назвал женщину на нем Дуськой раньше, чем я успел сказать, что узнал ее. Что это было в лесу на самом деле, я по-прежнему не понимал, но что встретила меня не живая Евдокия, знал наверняка. Покойница.

Проводив притихшего деда Элая обратно до почты, где он собирался все-таки дождаться свою посылку, я сел в машину и поехал в санаторий. Ехал и думал вот о чем.

Женщина, умершая почти за год до нашей встречи, вышла мне навстречу и велела не оборачиваться, если окликнут. Старик с хворостом на той же тропе сказал то же самое, только подробнее: знакомому голосу не отвечай и не оборачивайся, потому что это не он. А я записал и то и другое в деревенские суеверия. Отмахнулся.

Но в ночь перед крестинами Борьки меня звал голос Беллы, который я ни с чьим не спутаю. Звал в рощу, на мороз, и правило старика с хворостом из леса я в ту минуту не вспомнил: из оцепенения меня выдернул кот Валера, а голос я услышал уже наяву и понял только одно — меня явно заманивают.

Я не знал, кто говорил со мной вместо Беллы, зато убедился, что знакомый голос в этих местах сам по себе не делает зов безопасным. Мертвая Евдокия предупредила меня о том, чем потом пытались взять ребенка. Остальное оставалось вопросами без ответов, и за одним из ответов я собирался съездить сегодня же в Кужнур, к Айгуль, внучке Настасьи Прохоровны. Той самой старушки, что без меры глотала травки и корешки, пока мне не пришлось ее резать, чтобы достать безоар, перекрывший кишку.

В начале декабря, когда выписывали ее бабушку, Айгуль сказала мне, что я в этом мире безбилетник, срок которого давно вышел, и что, спасая Настасью Прохоровну, прошел испытание и получил билет.

Кто эти «контролеры» и что мне с этим билетом можно, а чего нельзя, я тогда так и не выяснил.

Пора этим заняться.

Глава 9

В санатории тетя Нина накормила меня обедом и, пока я ел, аккуратно, но настойчиво попыталась выяснить, где меня носило все утро. Я отговорился делами в Морках, доел и ушел к себе звонить.

Номер Айгуль остался у меня еще с тех дней, когда при выписке Настасьи Прохоровны я велел привезти бабушку через две недели на осмотр. А когда подошел срок, меня в моркинской больнице уже не было: Ачиков уволил меня за прогулы, и осматривать старушку мне стало негде. Они не приехали, я не напомнил, и осмотр так и не состоялся. Так что повод звонить у меня был.

— Айгуль, здравствуйте, это Епиходов. Я бабушку вашу после выписки так и не посмотрел. Если вы сегодня дома, я бы заехал к вам в Кужнур. И у меня есть к вам разговор, помимо осмотра.

— Так… Я из школы в два вернусь, — ответила Айгуль. — Приезжайте, Сергей Николаевич. Бабушка будет рада. И я… я тоже.

В половине второго я предупредил тетю Нину, что к ужину вернусь, и отправился в деревню.

Кужнур находился дальше Чукши, ехать предстояло по укатанному проселку, и я никогда не думал, что окажусь здесь по доброй воле. В этой деревне жила Пелагея. Я проехал по единственной улице, мимо колодца с обледенелым воротом, не глядя по сторонам. Как-то не хотелось даже ненароком взглядами пересечься со старой ведьмой, не дай бог на улицу выйдет. Не вышла.

Дом Кужбаевых стоял в середине улицы, с голубыми резными наличниками и пристроенной верандой, почти не скрываемый покосившейся изгородью.

Когда я остановился и вышел из машины, на крыльце показалась прямая, крепкая женщина в вязаной кофте и с пучком седых волос, которую я не сразу узнал. В больнице лежала обезвоженная старушка со впалыми щеками, и то, что это Настасья Прохоровна, я только по голосу понял.

— Опоздали вы, доктор, — строго сказала она. — Что ж вы аж два месяца сюда добирались, а?

— Так и вы к нам не приезжали, Настасья Прохоровна, хотя я наказывал, — в тон ответил я, и мы оба усмехнулись.

Пока она разглядывала меня с крыльца, над седым пучком развернулась плашка:

Кужбаева Настасья Прохоровна, 78 лет

5-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Доверие.

Биологический возраст: 70 лет.

В больнице Система профили людей мне еще не показывала, так что плашку Настасьи Прохоровны я увидел впервые. С возрастом Система не ошиблась: этой женщине на крыльце я бы и сам больше семидесяти не дал.

В доме над печью висели пучки сухостоя, пахло полынью, зверобоем и только испеченным хлебом.

Там уже хозяйничала Айгуль, которая усадила нас пить чай с лесным сбором. От чая я отказываться не стал, но предложил бабушке:

— Давайте сначала я вас все же посмотрю, Настасья Прохоровна.

Она сначала заохала, пыталась откреститься, но под строгим взглядом внучки приподняла кофту, и я осмотрел рубец. Он был ровный, без грыжевого выпячивания, а живот мягкий. Хорошо.