Двадцать два несчастья 16 (СИ), стр. 20

Чепайкин ушел, а я занялся вопросом, который подспудно давил на меня чуть ли не с первого дня в Морках, но особую важность приобрел после той ночи с Пелагеей. Неделю с лишним находились дела поважнее, и каждый раз я говорил себе, что займусь этим завтра. Или на следующей неделе. А потом опять завтра.

Но сам надеялся, что мне просто почудилось, что само все исчезнет, рассосется, или я просто забуду. Не забыл. Сегодня с утра, пока брился, я поймал себя на том, что прислушиваюсь к шуму воды в трубах: не зазвучит ли в нем голос Беллы. Или Пелагеи. Так продолжаться не могло. Мне нужно было точно знать, что за чертовщина происходит, причем не только со мной. Вспомнить мои первые прогулки по лесу, странное поведение Валеры, непонятную бабку Евдокию, которая то ли померла, то ли нет, и слова Айгуль про то, что я в этом мире безбилетник…

В общем, для начала я решил переговорить с дедом Элаем. Вот только его нельзя было ни вызвонить, ни вызвать, потому что телефоны он не любил. Зато по утрам ходил на почту проверять, не пришла ли посылка, поэтому в среду, закончив с утренними делами в санатории, я рванул в Морки в надежде перехватить его там.

На почте дед Элай действительно стоял у окошка и отчитывал сидевшую за стеклом женщину за то, что посылка опять не пришла, хотя «девка на телефоне» обещала еще на прошлой неделе. Увидев меня, он сразу забыл и про посылку, и про «девок».

— О, Сергей Николаич! — обрадованно сказал дед. — Слыхал, окрестили Борьку-то! Как крестник?

— Здоров, с Элен занимается, — ответил я и отозвав его чуть в сторону, начал говорить совсем тихо, чтобы любопытные сотрудницы почты не услышали. — Живет у Полины. Вот только в ночь перед крестинами, под утро, к калитке приходила старуха Пелагея. За ним. Отдать его требовала.

Дед Элай мигом перестал улыбаться.

— Слыхал и это. Весь поселок слыхал… Не отдали же?

— Неа, не отдали. И караулить мальчика не перестали, а то мало ли, что бабке в голову взбредет.

— Это правильно, — хмыкнул дед. — Только знай, она ведьма хитрая, супротив нее особый метод требуется, да только я тебе тот метод не подскажу, Сергей Николаич, а то бабка на меня ополчится.

— Да? Ладно, хотя жаль, конечно, — посетовал я без особого сожаления, потому что дед любил набивать себе цену. — Элай Митрофанович, проводить вас? Разговор есть.

Дед посмотрел на меня внимательно, крякнул и пошел к выходу первым. Мы неторопливо брели по морозу вдоль главной улицы.

— Помните, как в конце ноября я передал вам привет от бабки Евдокии? — начал я. — Вы спросили, когда я ее видел, я сказал, что недели две назад, и вы испугались: как же так, она ведь той зимой в лесу сгинула. А потом сказали, что путаете. Вы же ничего не путали, да?

Дед Элай зашагал быстрее.

— Морозы-то в этом году не по календарю, — заговорил он о другом. — А у Гришки селедка опять подорожала, слыхали?

Я шел рядом и молчал. Со мной он так уже делал, и не раз: загадочно напустит туману и съедет на ерунду. Но сейчас мне нужно было понять, съезжает он по привычке или по какой-то причине, и я посмотрел на деда Элая, вызывая профиль.

Плашка развернулась целиком, но прочитал я в ней только две строки:

Отношение к носителю: Доверие.

Сокрытое: Страх.

Страх ничего не доказывал. Старик мог бояться чего угодно, хоть разговора с чужаком, хоть собственных воспоминаний, хоть того, что я ему какой-нибудь злой диагноз выдам. Но, судя по тому, что показала плашка, съезжал он не из вредности, и давить на него по-прокурорски было бессмысленно. Так что я просто остановился, и дед тоже встал, глянул на меня исподлобья.

— Элай Митрофанович, я скажу вам, почему спрашиваю, — проговорил я. — В ту ночь, когда мы с Прохором Евграфовичем караулили Борьку, я слышал голос. Знакомый. Человека, которого давно нет в живых. Меня звали в лес, и я не пошел. А потом вспомнил, что мне в ноябре в том самом лесу сказали двое. Первой была бабка Евдокия: «Не оборачивайся, если кто окликнет». А следом старик с хворостом, которого я встретил. Я его, кстати, больше никогда не видел. Так вот, он сказал: «Знакомому голосу не отвечай и не оборачивайся, потому что это не он». Так что теперь мне очень нужно знать, кто она такая, эта бабка Евдокия.

Дед Элай долго смотрел на меня, потом снял рыжую собачью шапку, вытер лоб и надел обратно.

— Померла Дуська, — сказал он наконец. — Год как. Прошлой зимой.

Он замолчал, отвернулся, а я терпеливо ждал.

— В январе, после Рождества, пошла через лес в Морки, как всю жизнь ходила. Она в этот лес не боялась ходить — он ей как родной огород был, она там каждую травинку знала. И не дошла. Искали три дня, мужики чукшинские и лесники с нацпарка. Нашли в стороне от тропы, под елкой. Сидела, как присела отдохнуть… — Он вдруг надолго закашлялся, аж покраснел, но Система ничего особенно не показала, видимо, просто спазм от нервов. Справившись с собой, сипло проговорил: — Так мне рассказывали, Сергей Николаич. Сам я ее искать не ходил, ноги уже не те. А вот на похоронах Дуськиных был.

— Значит, как ее искали и где нашли, вы знаете с чужих слов, — уточнил я. — А что похоронили, видели сами.

— Видел. Гроб видел, в землю опускали, — подтвердил дед и вдруг обиделся: — Вы, Сергей Николаич, со мной как следователь.

— Я врач, Элай Митрофанович. Я привык различать, что человек видел, что слышал, а что на самом деле. — Подождал, пока он отойдет, и спросил главное: — Почему вы тогда сказали, что путаете?

— А что мне оставалось? — Дед Элай поднял на меня глаза, и злости в них не осталось, только тот самый страх, который показала плашка. — Вы, Сергей Николаич, мне поклон передаете от покойницы — от бабки, которую я на кладбище проводил. Говорите, две недели назад видели. У нас, Сергей Николаевич, как говорят: если покойник кланяется, значит, зовет. А кого зовет, тот и пойдет. Я и подумал: вернулась Дуська. Ко мне. Мы ж с ней с одного года, я в молодости к ней в Чукшу на танцы этим самым лесом бегал. И про такое вслух сказать нельзя. Скажешь — назовешь. Назовешь — придет. А вам, чужому, рассказывать? Вы бы в лицо не засмеялись, вы воспитанный, но про себя бы точно хмыкнули. Вот я и сказал: путаю.

Он снова зашагал, и я пошел рядом, не торопя.

— А теперь вы за Борьку встали как за своего, — ворчливо добавил дед, не оборачиваясь. — Значит, и сами уже свой. Потому и говорю.

Это и было то, чего я ждал: не слухи, что, мол, сгинула Дуська в лесу, а конкретная зима, конкретная ель и похороны, на которых дед присутствовал сам. Но дед Элай не был в этой истории посторонним, так что одних его слов мне было мало.

— Кто еще может это подтвердить? — спросил я. — Кто ее видел мертвой?

Дед Элай хмыкнул, но на этот раз не обиделся.

— Фекла Мосунова, — ответил он без раздумий. — Соседка Дуськина, в Чукше через забор жили. Ее участковый звал опознавать, Стас, когда привезли, потому что сын у Дуськи в городе, пока доехал… Фекла теперь у дочки в Морках живет, вон, на Школьной. Пойдемте, провожу, она меня знает. А то, если к ней чужой с такими разговорами придет, она и дверь не откроет.

До Школьной было два квартала. Дед Элай по дороге успел рассказать, что дочь у Феклы работает в сельсовете и днем дома не бывает, а сама Фекла с тех пор, как перебралась из Чукши, из дома почти не выходит, так что застанем наверняка.

В нужном доме на Школьной нам открыли не сразу. Маленькая старушка в накинутой на плечи шали, увидев деда Элая, успокоилась, а заметив меня, насторожилась снова.

— Фекла, это наш доктор, — сказал дед. — Который санаторий поднимает. Он про Дуську спросить хочет.

Старуха посмотрела на меня снизу вверх, а я в ответ на нее.

Мосунова Фекла Андреевна, 81 год

3-й уровень социальной значимости.

Отношение к носителю: Заинтересованность.

Биологический возраст: 85 лет.