Не декабрист (СИ), стр. 55

— А ну как речка обмелеет? Чем валы крутить будешь, Михал Кирилыч?

— Ништо, Прохор Герасимыч, мы паровую махину ставить думаем.

Собравшиеся ахнули и пригорюнились — сказывали, махине без разницы, есть лед на реке или нет, она круглый год крутится, от воды не зависит. Но дорогущща…

— А топить чем будешь? — приказчик Яковлевых ездил и в Москву, и в Петербург, оттого почитался человеком знающим. — На одних дровах разоришься.

— Углем, — засунул обе ладони за кушак Кондрашов.

— Ха-ха, а где ты его возьмешь? Ты, Прохор, знаешь, где в губернии уголь копают?

— Не-ет…

— И я не знаю, ты уж, Михал Кирилыч, подскажи.

— Так с Кальмиуса довезем, водой, с одной перевалкой.

Мрачные перспективы помрачнели еще больше. Даже Яковлевым приходилось туго: привыкли на привилеях сидеть, а государь два года назад все отменил. И что делать, непонятно: жечь не по-христиански, тайну станка украсть сколько народишку подсылали — всех поймали, всех на крепких тумаках вынесли.

— Что пригорюнились, гости-господа? Тяжко вам торговлю вести? Так мне тоже, — внезапно признался Кондрашов. — Но есть у меня дума, как дела поправить, прошу всех за стол, откушать, что Бог послал, там и договорим…

Умолчал Михал Кирилыч, что идея-то вовсе не его — так насоветовал князь, чтобы зазря не пугать будущих компаньонов. И мануфактуру свою с новыми станками показывал, не боясь, что секрет срисуют, тоже по слову Трубецкого: хитрые приспособы Гладкого не всякий опытный глаз увидит, а увидит — с ходу не поймет, а коли поймет — не сразу повторить сумеет.

Вот и потчевал гостей от чистого сердца, мягко уговаривая на вхождение в синдикат.

А когда уговорил и проводил до ворот, вышел на гульбище нового дома в три поверха, глянул на Волгу, на Которосль и снова подивился — вольный человек! Все сам решает, за все сам отвечает! И коли слово дал, как Сергей Петровичу, то держит его без всякой записи!

Из-под земли доносились глухие удары кирок, звук этот Иван Иванович помнил с детства, проведенного среди углекопов на шахтах Уэльса. Теперь же его Уэльс здесь, в степи, где вырос рудник, пробиты штольни и штреки, из которых по дубовым полозьям мелкие калмыцкие лошади тягают дубовые же тележки.

Дорогонько вышло, Причард аж поморщился, как вспомнил, во сколько обошлась вся система, на которой настоял Смит. Дуб пришлось сплавлять по Донцу издалека, лежневку класть, пробовать да переделывать.

Зато угля — море разливанное! Ну да, пласты разведаны слабо, но их много, очень много, здешние угольные поля куда шире английских. И качеством хороши, Причард нашел два места, где можно рыть настоящий антрасайт, который горит без дыма, без пламени и не спекается. А жирный уголь из дальнего шурфа, пожалуй, не хуже кардиффского!

Джон развернул лошадь и шагом направился к слободе, за которой дымила плавильная печь завода.

Инженер Смит, которого на здешний манер прозвали Еремеем Ивановичем, как раз вернулся из поездки на Каракубу.

— Это есть нехорошо что местные использоват наша дорога. Их телега вредит сурфейс.

— Поверхность, Джереми.

— Йес, по-верх-ност.

— Пусть ездят, все равно будем конно-железную строить. А эту подсыпать и укатать.

— Это есть лишний расход. By the way, John, why do we speak Russian?

— Нам здесь долго работать и жить, Джереми. Принц просил выучить язык.

Смит фыркнул. Ну, выучить так выучить, за такие деньги можно даже на руках ходить. Тем более, новые плавки дали хороший чугун и неплохую сталь, их на корню, как тут говорят, выкупило Войско Донское.

— Как там мельница в Каракубе, крутится?

— Оу йес, работат. Все хорошо, крашер…

— Дробилка.

— Йес, дро-бил-ка руда работат. Мелет мука тоже. Локал грек доволен.

Инженер и штейгер разошлись по своим делам, Причард мимо сложенных в пирамиду чушек недавней плавки попал на угольный двор, проверить запасы. Артельные старосты докладывали, что угля против прежнего выкапывают раза в полтора больше. А вот увеличить выход руды пока не получается. Значит, надо искать новые места поблизости, где она есть.

Вокруг завода выросла целая слобода из беленых известью домиков, уже у самой ее околицы навстречу Причарду попался верховой казак в нагольном тулупе, широченных штанах с красным лампасом и с висевшей на перевязи саблей.

— Эй, — окликнул его казак, — ты что ль Ричарда будешь?

— Я, что нужно?

— Весточку Фоме Рябышу передать, сможешь?

— Томасу? Да, напишу.

— Меня Кузьма звать, мы с Фомой с одной станицы, побратимы. Скажи ему, что может возвращаться, станичный атаман умер, а его превосходительство Карпов Аким Акимыч отправлен в отставку.

— У вас новые веяния?

Казак сплюнул:

— Как Матвей Иваныч помер, Царствие ему Небесное, так атаман Денисов за наши вольности вступился, да только гнет его Аракчеев, того гляди, совсем загнет.

— Понятно, — кивнул Джон, хотя не очень разбирался в хитросплетениях политики у соседей за Кальмиусом. — Томасу передам, не сомневайся.

— Ну, бывай тогда, — казак тронул лошадь и почти с места перешел на рысь.

Джон остался на месте, глядя, как оседает снежная пыль, взбитая копытами. На слободской церкви ударил колокол, на заводе ему вторили ударами по железному билу — суббота, кончай работать!

Хорошее место. Деревьев бы еще насадить побольше, года через четыре город в садах утонет.

За углом от Старого Эрмитажа, в доме Аракчеева на Мойке, по коридору шел дворецкий. Он останавливался у каждой картины на стене, отступал на шаг и вглядывался — нет, не в изображение, в раму. Убедившись, что она висит без перекоса, строго попендикулярно, он шел к следующей, благословляя Господа за отсутствие в доме зимнего сада. Страшно представить, чего бы потребовал барин при виде отвратительных неровных пальм…

Следом с длинным шнурком в руках семенили два лакея. Растянув шнурок по полу, они смотрели, точно ли на одной линии стоят напольные канделябры, не сдвинул их кто-либо. Слуга, шевеля губами и загибая пальцы, проверял, как стоят книги в кабинете графа и время от времени почесывал поротую задницу.

За его спиной секретарь последний раз пересчитывал выставленные на этажерку к письменному столу портфели с бумагами, которые затребовал граф. Перепутать немудрено: все одинаковой кожи, одного размера и даже медные накладки у них тоже одинаковые.

Граф Аракчеев проследовал в кабинет мимо склонившихся в поклоне лакеев, дворецкого, секретаря и прочей прислуги — все под одним углом. Завтрак прошел без нарушения предписанных требований и потому Алексей Андреевич был не то чтобы весел, но в хорошем расположении духа.

Дух этот понемногу улетучивался по мере чтения бумаг — по большей части справок на различные тайные и не очень общества и союзы. Масоны, розенкрейцеры, мартинисты и мистики всех статей, кружки медиумов и спиритов, братства в университетах, а также всякие сходки офицеров, их союзы и артели — все это требовалось отслеживать управляющему Собственной Его Императорского Величества канцелярией и заведующему делами Комитета министров.

Особенно сейчас, после Семеновского бунта и прямого повеления государя.

Несомненно, наиболее опасны масоны, особенно высших степеней — все давние и недавние революции свершались при непременном участии вольных каменщиков. Но и прочих обществ упускать из виду не следовало…

Чем больше он вчитывался в бумаги, тем больше портилось настроение — он не понимал, что этим людям, графам, князьям и баронам, генералам и тайным советникам, еще надо? Так что когда после десяти портфелей он обнаружил одиннадцатый, то зарычал на секретаря:

— Это что?

Секретарь низко поклонился, чтобы скрыть перепуганное лицо:

— Донесения из Министерств полиции и Внутренних дел, Ваше Сиятельство, по поводу некоего общества на Офицерской улице.

— Кратко, что за общество?

— Экономического свойства, Ваше Сиятельство, сговариваются о совместных продажах зерна и леса, меняются мастерами… В уставе у них сказано, — секретарь раскрыл бювар с ковровой обложкой, выудил лист и зачитал, — … имея целью поощрение земледелия и промышленности России, соединились мы в Санкт-Петербурге взаимным желанием составить из себя и других, одинаковым намерением одушевляемых, Общество, которое заботилось бы о распространении в государстве полезных для земледелия и промышленности сведений и способов.