Не декабрист (СИ), стр. 53

— А вне доклада поговаривают, что Потемкин раздражал Аракчеева своим франтовством, что делами службы занимался менее, чем собственным туалетом.

— Кого прочат на его место?

— Ходят слухи о некоем князе Трубецком.

Бляха-муха, вот только полком при Аракчееве мне командовать и не доставало! Да еще Семеновским, который постоянно на виду у императора!

Теперь-то мне стали понятны взгляды сослуживцев исподтишка, да почему они сворачивали разговоры при моем появлении — пусть косвенное, но третье свидетельство в пользу версии о новом командире полка.

Если чин подполковника мог быть случайностью, игрой отражений в канцелярских бумагах, то сейчас, после так вовремя случившегося назначения Воронцова, все указывало на наследника престола.

— Зная ваши добрые отношения с Николаем Павловичем, могу предположить, что он оказал вам протекцию, — хладнокровно резюмировал Липранди.

Ну да, о чем еще может мечтать настоящий офицер? Только о командовании строевым полком! Так вперед, пусть в столичном гарнизоне появится ставленник наследника — примерно так я представлял ход мыслей Николая.

— Но если это так, Сергей Петрович, то радоваться рано. Чем выше вас поднимает такая рука, тем больнее оттуда падать.

— И тем больше людей, кто лягнет меня просто из зависти.

Иван молча наклонил голову.

Граф Аракчеев стоял за спиной Александра, глядевшего сквозь окно на Неву, Петропавловку и Стрелку. В груди Алексея Андреевича клокотало раздражение и он изо всех сил сдерживал его, не давая прорваться наружу.

Привычным государеву уху голосом царедворца он докладывал, слегка наклонясь вперед:

— Потемкин как командир слаб, государь, тут спору нет. Потакает своим офицерам, те потакают солдатам, солдаты в городе ведут себя надменно. Вот заболей Яков Алексеевич хоть на неделю, что станется с дисциплиной? Но Трубецкой? Слишком молод, даже батальоном не командовал, а тут сразу полк, да какой! К тому же, скольких заслуженных офицеров придется отодвинуть для такого производства, сколько обид будет!

Александр, не поворачиваясь, ответил вяло, по-французски, показывая, что не желает втягиваться в спор:

— Но он герой, Алексей Андреевич. И человек с головой. И древнего рода.

Интонация государя Аракчеева не остановила:

— Героев у нас хватает, многие и по два Георгия имеют, не назначать же каждого семеновским полковником? И голова у него, может, хороша, да больно занята своим. А князю древнего рода не дело водить знакомства с людьми низкого происхождения, да ссорится с купцами из-за хлебной торговли. На него бумаги копятся, не одна жалоба.

Государь, впрочем, слушать до конца не стал, отмахнулся и перевел разговор на другое, как поступал обычно при неудобных вопросах, уповая на Провидение. Пусть Аракчеев сам решает.

Последней пришла самая мелкая, зато самая неприятная весть: якобы Бутурлин, до которого добрались слухи про меня, побелел, передал карты товарищу и вышел, не докончив партии. Кавалергарды пересказывали эпизод со смехом — мол, штабс-ротмистр от зависти чуть усы себе не откусил. Старую, почти забытую обиду растравили новой.

Прежде я строил «княжество» в тени, не привлекая лишнего внимания. Теперь все, вытащили на солнышко, и этот выбор сделан не мной, а за меня. Слава богу, полка не дали, но все равно, скрыться обратно в тень невозможно, за меня возьмутся все, считающие себя обиженными, и тогда конец всем начинаниям.

Соня привычно вошла в кабинет без стука — в конце концов, этот дом больше ее, чем мой. Голубые глаза смотрели прямо, без упрека, но с затаенной тревогой:

— Ты третий вечер так сидишь, Серж. К чаю не выходишь или выходишь молча. Петя тянет тебя за рукав — ты гладишь его по голове, не глядя. Что с тобой?

— Дела, — и сам скривился, от того, как плохо прозвучал ответ.

— У тебя и раньше были дела, но ты сейчас не спишь.

— Сплю.

— Нет, я заходила, видела — лежишь, как покойник на спине, смотришь в потолок, только белки глаз блестят. Очень страшно.

— Считаю, — выдавил я улыбку, понадеявшись, что она будет похожа на настоящую.

Она помолчала, глядя как на упавшего Петю, когда он только морщится и еще не решил, заплакать или нет. Внимательно, терпеливо, тревожно, все замечающим женским взглядом.

— Хорошо, не хочешь говорить — не говори. Только не сиди всю ночь, Петя завтра придет играть, а ты будешь спать на ходу.

— Погоди. Спой мне.

— Что? — кажется, я сумел ее удивить.

— Колыбельную, что ты Петьке поешь.

Она как прежде, устроилась у меня на коленях и вполголоса, затянула украинскую колыханку, которую, видимо, помнила с детства. Тихий звук ее голоса, плавная мелодия и ласковые руки умиротворили и расслабили меня. В конце концов, будь что будет, и не такие преграды преодолевали.

— Спасибо.

Она встала, легко поцеловала меня в висок и вышла.

И все само сложилось по полочкам — наверное, слишком много думал, не хватало лишь внешнего стимула.

Николай Павлович. Воронцов. Паскевич.

Три точки составляют, как известно каждому инженеру, самую прочную опорную конструкцию — пирамиду, на которую можно приспособить рычаг, способный перевернуть если не всю Землю, то как минимум Новороссию. Россия точно изменится, я чувствовал это всем нутром, вопрос только в цене перемен.

Глава 19

1820

Страшен был королям год по Рождестве Христовом 1820-й, от моего же вселения седьмой. Был он обилен восстаниями и революциями в Европе, и даже казнь Занда обернулась сходками студентов.

В январе полковник Риего поднял восстание в Испании и принудил короля вернуть либеральную Кадисскую конституцию. Во Франции республиканец Лувель заколол герцога Беррийского, наследника престола. В Мангейме казнили Занда, зарезавшего весьма реакционного писателя Коцебу, но вместо успокоения это привело к возникновению культа убийцы среди всей либеральной молодежи. По Петербургу в списках ходило стихотворение «Кинжал»:

О юный праведник, избранник роковой,

О Занд, твой век угас на плахе;

Но добродетели святой

Остался глас в казненном прахе.

Как будто этого мало, восставшие карбонарии захватили Неаполь, перепуганный король обеих Сицилий заявил о введении конституции. В Португалии тайное общество «Синедрион» подняло восстание в Лиссабоне и Порту, революционное правительство объявило о созыве учредительных кортесов для выработки конституции.

Аракчеев, действуя через великого князя Михаила Павловича, командира «петровской» бригады из Преображенского и Семеновского полков, добился смещения Потемкина, поставив на его место полковника Шварца.

Черствый и грубый солдафон, не давая отдыха, он всякий день делал учения и за малейшую ошибку осыпал офицеров площадной бранью, а солдат — палочными ударами. И это тех солдат, что победили Наполеона и прошли всю Европу! И это в Семеновском полку, где каждый считал себя телохранителем государевым, где гордые своим положением и происхождением офицеры поставили службу на такую высоту, что телесные наказания сделались ненужными! Полк роптал, другие смотрели с ужасом — если так поступают с любимым полком Александра, то какая же участь ожидает остальных? Все хранили угрюмое молчание, прежний розовый цвет либерализма густел и к осени все больше отливал кровью.

В Петербурге из рук в руки передавали эпиграммы на Аракчеева:

В столице он — капрал, в Чугуеве — Нерон:

Кинжала Зандова везде достоин он.

Или того хлеще:

Полон злобы, полон мести,

Без ума, без чувств, без чести,

Кто ж он? Преданный без лести,

Бл**и грошевой солдат.

И вот будь я проклят, если не знал автора еще со школьной скамьи — сейчас так пишет только Сверчок из «Арзамаса», которого недавно упекли в ссылку на юг.