Пожинать и сеять (ЛП), стр. 95

Эда судорожно вцепилась в локоть Кита, боясь, что ноги сию же секунду откажут ей. Под её пальцами демон мгновенно окаменел.

Они онемело уставились на неё.

— Ты…

— Да, — Робин застенчиво, почти смущённо провела кончиком пальца по заострённому краю своего уха: — Хоть я и не принимала сей лик уже очень давно.

Мысли в голове Эды взметнулись стаей перепуганных птиц. Все те бесчисленные разы, когда она изумлялась непостижимому алхимическому искусству Робин, её невозмутимой привычности к бесовской нечисти, тайным знаниям и этой тяжелой, властной, нечеловеческой ауре…

— Как? — Кит шагнул к ней, ошарашенно оглядывая с головы до пят: — Как я мог не почуять…

— Не казни себя, малец. Я же говорила: мои чары сработаны на славу. Природа не наделила меня сокрушительной мощью — уж точно не в той мере, коей кичится ваша спесивая знать, — однако в этом бренном мире из меня вышла вполне сносная алхимичка. Сей кулон действует ровно так же, как твоё Кольцо сокрытия. Он помогает мне без малейших усилий удерживать смертное обличье. Признаться, я была чертовски горда собой, когда завершила эту работу.

Эда затаила дыхание:

— Но… зачем? Зачем ты покинула Инфернус? Ты пряталась здесь, совсем как Кит?

Кит медленно кивнул:

— Я считал себя единственным беглецом.

Лицо Робин подёрнулось глубокой, щемящей грустью:

— Моя повесть — не из тех, коими стоит услаждать чужой слух. Всё, что вам надлежит знать: я не пряталась. И ты далеко не первый, кто потерял голову от любви к смертному существу, Кит’рат Анселлис. Моя Ориана почила много лет назад. Я с самого начала знала, что этот час пробьёт. Я лишь уповала на то, что нам позволят состариться рука об руку.

Ориана. Перед внутренним взором Эды предстала маленькая обшарпанная баржа с синими бортами. И тихое, полное затаённой боли предостережение, обронённое старухой на корме — предостережение, выстраданное собственной судьбой: «У демонов и смертных куда больше общего, чем те и другие готовы признать, но разделяющая вас пропасть неизмерима. Чтобы перешагнуть через неё, требуются… жертвы».

Сердце Эды сжалось от острой боли.

— Робин — это имя дала мне она, — продолжала демоница; голос её звучал глухо и нежно: — В честь своей любимой птицы-малиновки. Я отреклась от своего прежнего естества, дабы разделить с ней дни, дабы прожить короткий человеческий век. И случись всё вновь — поступила бы точно так же. Один-единственный день подле неё стоил тысячи бессмертных жизней. Впрочем, теперь ты и сам понимаешь это, Кит’рат.

Кит сжал ладонь Эды, переплетая свои пальцы с её пальцами:

— Ты предлагаешь… забрать эти пятьдесят лет себе? Чтобы… — голос его надломился от муки.

Эде до судорог захотелось притвориться глупой, сделать вид, будто смысл этих речей ускользает от неё. Но она всё понимала:

— Робин, нет. Ты не сделаешь этого!

— Разумеется, сделаю. — Робин прижала ладони к щекам Эды. Несмотря на отросшие когти, шершавые мозоли ощущались всё теми же: огрубевшая кожа мастерицы, годами вплетавшей великую магию в серую людскую обыденность. — Я слишком долго ждала часа, когда смогу воссоединиться с моей Орианой. Но я знала: она вовек не простила бы мне, наложи я на себя руки в приступе слепой тоски. Однако сей шаг… — Её губы тронула мягкая, потаённая улыбка: — Сдаётся мне, это она поймёт.

Эда забилась в панике:

— Нам… нам ведь не обязательно делать это прямо сейчас, правда?! У меня ещё есть немного времени! Мы отыщем иной путь, выследим другого демона…

— Кит’рат уже вполне доходчиво объяснил всю нелепость сей затеи. Не смей рисковать собственной жизнью ради старой бабы, сполна испившей свой век! Ты совершишь задуманное, Эда Шоу, здесь и сейчас — покуда моя решимость не обратилась в прах.

Голос Робин не дрогнул ни на единую ноту, однако её пальцы сжались на плечах Эды с такой отчаянной силой, словно демоница силилась устоять перед накатившим сокрушительным штормом.

Горло Эды перехватило судорогой. Захлёбываясь слезами, она бросилась в объятия Робин. Зачем? Почему за всё истинно чистое и прекрасное в этом мире приходится платить столь непомерную, кровавую цену?!

Демоница крепко прижала её к груди:

— Ну полно, полно, детка. Мой век уже сочтён, а твой — лишь занимается на востоке. И видит небо, на сей земле никто не заслужил этого рассвета больше тебя.

Эда не помнила родной матери. Ей ни разу в жизни не доводилось чувствовать тепло материнских рук, ни разу её не обнимала старшая женщина, способная наставить, защитить, укрыть от невзгод. Но здесь, в объятиях Робин, она подумала: материнская любовь должна ощущаться именно так.

— Спасибо тебе за всё, — прошептала она в плечо демоницы, глотая слёзы. — Спасибо тебе, Робин… За всё спасибо.

Когда Эда отстранилась, её место занял Кит. Робин ошарашенно охнула, когда рослый демон единым порывом сгрёб её в сокрушительные медвежьи объятия, оторвав от каменного пола. Их рога со стуком соприкоснулись.

— Глупый малец, — с нежностью проворчала она.

Кит бережно опустил её на плиты. Его янтарные глаза подозрительно блестели от подступившей влаги:

— Ты была моим единственным другом все эти двадцать лет, Робин. Мой долг перед тобой неизмерим.

— Единственным другом, скажешь тоже… Тебе явно пора побольше бывать на людях, парень. — Они обменялись горькими, понимающими усмешками: — Ну полно. Пора завершить начатое.

С замиранием сердца Эда заворожённо следила за тем, как Робин острым когтем полоснула себя по ладони. Велела Киту сделать то же самое. Они крепко сцепили окровавленные руки.

Робин торжественно произнесла:

— Я требую пятьдесят лет жизни, кои дева по имени Эда Шоу передала тебе по доброй воле.

Повинуясь её безмолвной подсказке, Кит твёрдо выдохнул:

— Я отдаю их.

Не прозвучало ни витиеватых формул, ни путаных заклятий, ни заупокойных напевов. Чистое намерение, как однажды учил Кит, было единственным замком, скрепляющим Пакт. И лишь на крови и нерушимой воле драгоценные пятьдесят лет жизни Эды перетекли от одного демона к другому, когда их магия слилась воедино.

Кит мелко вздрогнул. Робин судорожно втянула воздух. Её зрачки чудовищно расширились, обратившись в бездонные омуты чёрного агата.

— Сейчас, — прошептала она одними губами. — Сделай это сейчас.

Эда подняла серебряный обломок меча. Встала перед Робин, наставив зазубренное остриё прямо в её сердце. Собственная грудь казалась вывернутой наружу, кровоточащей открытой раной. Её слёз хватило бы, чтобы затопить город, вздыбить реки, породить великий потоп:

— Я не смогу… Я не знаю, хватит ли у меня сил…

Кит бесшумно встал у неё за спиной, смыкая свои сильные пальцы поверх её дрожащих рук.

Робин накрыла их ладони своей рукой:

— Не кручинься, детка. Я ведь не печалюсь. Я вновь окажусь подле моей любви — где бы ни упокоились наши души. Пообещай мне лишь одно: ты ведь присмотришь за Старым Ублюдком, правда? А моя баржа… она твоя, если пожелаешь.

— Робин…

Демоница светло улыбнулась:

— Проживи эту жизнь достойно. Ради меня.

За её спиной солнце наконец коснулось линии горизонта. Ливень утих, оставив на мостовых сверкающие лужи, ловившие багряные отсветы, словно солнечные зайчики в осенней чаще. Под дыханием прохладного ветра, игравшего с её седыми прядями, озарённая мягким янтарным золотом заката, Робин казалась Эде куда более святой и чистой, чем любой из канонизированных праведников в храмовых нишах.

Она мягко, ободряюще потянула остриё на себя. Эда зажмурилась до цветных кругов перед глазами. Кит влил всю свою нечеловеческую мощь в её руки, и они всем весом навалились на рукоять. Слёзы градом катились по щекам девушки.

Серебро легко, с мокрым вздохом вошло в грудь.

Робин издала тихий, удивлённый вздох — куда более безмятежный, чем Эда страшилась услышать. Она не нашла в себе сил открыть глаза. Сквозь пальцы, сквозь сталь в её тело проникла глухая, едва уловимая вибрация — тёплая, ласковая волна живого огня. Мои годы. Они вернулись ко мне.