Пожинать и сеять (ЛП), стр. 94

— Да.

Эда буквально задыхалась от бешенства перед его невозмутимым спокойствием, перед этой тихой, непоколебимой уверенностью:

— И ты решил, будто я действительно способна на это?!

— Ты обязана.

— Нет!

— Обязана, Эда. — Он поймал её дрожащую ладонь: — Я отдаю жизнь по доброй воле.

— Заткнись! — Она с силой выдернула руку из его хватки: — Я прошла через всё это… через всю эту боль, грязь и муки не ради того, чтобы потерять тебя в самом конце! Да как ты смеешь?! Как у тебя только язык повернулся просить меня об этом?!

Кит пружинисто вскочил на ноги и с силой встряхнул её за плечи — ровно настолько, чтобы выбить воздух и заставить замолчать:

— У тебя нет выбора, упрямое ты, прекрасное создание! Неужели ты не понимаешь?! Если не погибну я — погибнешь ты! — Он смахнул мокрую дорожку с её щеки. Она снова плакала; казалось, когда-нибудь её слёзы заполнят целый океан: — Ты умрёшь, Эда. Не сегодня и не завтра, но очень скоро. Ты оставишь братьев оплакивать тебя… оставишь меня выть над твоей могилой! Не смей говорить, будто желаешь этой участи! Не смей говорить, будто готова сдаться без боя! Перед тобой распахнут целый мир, помнишь?!

Почему именно сейчас, когда это было нужнее всего на свете, его демонический эгоизм дал осечку?! «Ты никогда не познаешь, каково быть смертным, пока не научишься смотреть в лицо неминуемой смерти», — бросила она ему в доме охотника. Как же ей хотелось вырвать эти проклятые слова обратно!

— Ты обещал, что больше никогда меня не бросишь, — голос её надломился, затрепетал раненой птицей. Будь трусом, — безмолвно молили её глаза. Будь малодушным, бессердечным и эгоистичным чудовищем, если только это спасёт меня от необходимости сделать это!

— Одному из нас суждено уйти, что бы мы ни выбрали. Пощадить меня — значит обречь на участь во сто крат страшнее. Ты сама сказала: если мне не ради чего жить, я и так уже мёртв.

Эда уткнулась лицом в его шею, содрогаясь в неудержимых рыданиях. Сдержать эти слёзы было столь же невозможно, как остановить весенний паводок голыми руками:

— В-ва кеш дин, — задыхаясь, простонала она.

Слова, нашёптанные во тьме ночи, чей смысл открылся ей лишь сейчас.

Кит бережно обхватил её лицо ладонями. Заставил поднять глаза. Благоговейная любовь, сиявшая в его улыбке, была чище и святее всего, что смертные ваятели способны воплотить в камне:

— Как и я люблю тебя.

Пальцы Кита властно сомкнули её пальцы вокруг обломанной рукояти серебряного меча. А затем он прильнул к её губам — поцелуй этот был глубок, как морская пучина, и горяч, точно погребальный костёр. В нём она слышала всё то, чему не нашлось места в словах. «Я люблю тебя», — молило каждое исступлённое касание. «Я люблю тебя. Люблю тебя. Люблю тебя».

Они замерли. Губы едва соприкасались. Он медленно отстранился:

— Всё хорошо, дорогая. Я приму смерть куда более богатым, чем мой старший брат смел даже мечтать… ибо кто-то вспомнит обо мне с любовью. — Голос его упал до едва слышного шёпота: — А подобное сокровище не выторговать ни за какие сокровища мира.

Не разжимая своих ладоней поверх её рук, Кит направил зазубренное остриё обломка прямо в своё сердце. Его рубаха уже висела лохмотьями — ничто не мешало смертоносному серебру вонзиться в обнажённую грудь. На острие набухла густая чёрная капля. При виде этой крови из груди Эды вырвался раненый стон. Она замотала головой, отчаянно пытаясь вырвать клинок:

— Всё в порядке, — ласково шептал он, словно это она нуждалась в утешении. — Всё в порядке, маленькая. Я помогу тебе.

— Кит…

— Я знаю.

— Кит, нет!

Его ладони держали её мёртвой хваткой. Янтарные глаза полыхнули ослепительным золотом, пока он упивался её лицом — последним образом, который ему суждено было узреть перед вечной тьмой. Она всем телом ощутила, как натянулись его мускулы, как он приготовился вонзить клинок себе в грудь…

— Так, довольно этой драмы, — хлестнул по тишине резкий, скрипучий голос.

Они оба замерли.

Эда воззрилась на тёмный силуэт, ковылявший к помосту в лучах заходящего солнца. А затем до неё дошло:

— Робин?..

Старуха остановилась у ступеней и упёрлась ладонями в колени, шумно переводя дух:

— Рада видеть, что у тебя сохранились остатки рассудка. Брось железяку, девка.

Эда попыталась разжать пальцы, но Кит не позволил:

— Не тебе решать, Робин.

— Уж конечно не мне, — прохрипела она. — Однако за те долгие годы, что мы знаем друг друга, и за всё то добро, что сотворила эта девчонка, я обязана предложить вам иной выход. — Она с трудом разогнула спину: — Бесёнок нашёл меня. Я причалила вниз по реке настолько близко к городу, насколько посмела. Боялась, что не поспею к шапочному разбору.

Эда переводила ошарашенный взгляд с одного на другого. Мысли ворочались медленно, оглушённые чередой сменяющих друг друга потрясений:

— Как… как ты прошла внутрь? Храм же оцеплен Клинками!

— Ровно так же, как плащ укрывал тебя посреди бела дня, — усмехнулась Робин. — Или ты всерьёз думала, будто я никогда не пользуюсь чарами ради собственного блага?

Она подцепила скрюченным пальцем простой золотой кулон на груди и выразительно покачала им. Эда ни разу не видела старуху без этого украшения — и лишь сейчас поняла причину. Он скрывает её от чужих глаз? Точно так же, как плащ? Но я ведь вижу её ясно как день!

— С Лори всё в порядке?

— Спит без просыпу, но дышит ровно. Жар спал. Теперь всё зависит от его собственной воли к жизни.

Хватка Кита ослабла настолько, что Эда сумела выскользнуть из его кольца. Он опустил клинок, сжимая его побелевшими пальцами:

— О чём ты толкуешь, карга? Какой ещё выход?

Робин подошла вплотную и костлявой рукой бережно убрала слипшуюся от крови прядь со лба Эды:

— Парень прав, Эда Шоу. Ты обязана убить того, кто держит твои годы, иначе ты никогда не вернёшь своё время назад. — Тёмные глаза старухи были полны немой скорби: — Однако Кит’рат слишком юн и неопытен в законах древнего колдовства. Он не ведает глубинных истоков Пактов, сколь бы кичливо его племя ни козыряло их заключением направо и налево. А я — ведаю. И здесь кроется лазейка.

Эда прижала ладонь к бешено колотящейся груди:

— Говори без обиняков, Робин, молю тебя!

— Демон не властен вернуть прежнему владельцу то, что уже было отдано по доброй воле. Однако в законах нет ни единого запрета на передачу долговых лет другому демону.

Снаружи, за стенами храма, тяжело грохотали кованые сапоги, звенели доспехи, хлёстко раскатывались выкрики офицеров. Горожане возбуждённо шумели у ворот. Но удары собственного сердца звучали для Эды в тысячу раз громче:

— Я не понимаю…

Кит медленно опустил обломок меча к полу. Ожог на его груди мелко дымился, сочась тёмной сукровицей, но он даже не взглянул на рану:

— Ты хочешь сказать…

— Если ты отдашь эти пятьдесят лет другому демону, а Эда собственноручно оборвёт жизнь той твари — всё утраченное вернётся к ней сполна.

— Я никогда не слышал о подобных ритуалах, — пробормотал Кит.

— Ха! Ещё бы ты слышал! Какой демон в здравом уме добровольно расстанется со столь вожделенной добычей? Это забытое ремесло, да к тому же глубоко презираемое среди твоей знати. Но от этого оно не становится невозможным.

— Но как?! — выдохнула Эда. В её жилах всколыхнулась пьянящая волна надежды, но она пока боялась впустить её в душу.

— Нам придётся выследить другого демона, — помрачнел Кит. — Теперь, когда не осталось ни единых известных нам Врат, мы можем искать годами и не найти никого. Да к тому же эта тварь должна быть достаточно круглой дурой, чтобы принять в дар пятьдесят чужих лет и не заподозрить смертельного подвоха.

— Тебе никого не придётся обводить вокруг пальца, Кит’рат. И мне чертовски обидно слышать, как ты величаешь меня круглой дурой.

Робин расстегнула замочек своей золотой цепочки. Стоило кулону соскользнуть в её раскрытую ладонь, как воздух вокруг дрогнул и заструился зыбким маревом — в точности как знойная летняя дымка над раскалённым железом. Смуглая оливковая кожа Робин посерела, наливаясь базальтовой мглой. За её спиной плавно развернулся гибкий хвост с наконечником в виде пикового туза. Сквозь седые пряди пробились короткие, толстые рожки. А глаза вспыхнули чистейшим, ослепительным сиянием полированного червонного золота.