Пожинать и сеять (ЛП), стр. 93

— Из меня никудышный воин Ордена, командир, — произнесла Эда, стоило чиновнику удалиться. — Даже будь у меня силёнки поднять один из ваших клинков. А вот Бен стал бы истинной опорой Ордена. Без его помощи я бы не сделала и шагу.

— Хм. — Тенелль с холодным прищуром смерила взглядом Бена, который тут же инстинктивно подобрался: — Быть может. Приходи в крепость Фелл, парень, как только залижешь раны, и спроси меня на караульне. Поглядим, на что ты годен.

Неуверенная улыбка, озарившая лицо Бена, сияла неподдельным, чистым счастьем. Все его ушибы и ссадины разом померкли перед этим светом:

— Благодарю вас, командир!

— Кони, — поспешно добавила Эда. — Бен обожает возиться с лошадьми, правда ведь? Из него вышел бы отличный всадник в конном полку. — Она спиной ощутила убийственный, испепеляющий взгляд брата. И заметила понимающую усмешку в уголках губ Тенелль: — Я просто к слову.

— Там видно будет. — Командир окинула обоих долгим взглядом: — Вы оба с ног валитесь. Собор опечатают до особого распоряжения. Идёмте. Наши костоправы в цитадели подлатают ваши кости.

Эда огляделась: последние воины как раз выкатывали останки разбитых Врат сквозь двери ризницы. Алтарный помост окончательно опустел — если не считать тёмной полосы крови, медленно подсыхающей на плитах.

Бен покорно зашагал следом за Тенелль. Эда осталась стоять на месте.

— Я… — Она бросила взгляд на тёмную тень у стены: — Мне нужна минута.

Губы Тенелль дрогнули:

— Проследи, чтобы до заката духу его здесь не было.

Бен лишь одарил сестру долгим, тяжёлым взглядом, после чего скрылся в дверном проёме ризницы вслед за командиром.

И в единое мгновение она осталась одна.

Почти одна.

— Ты вернулся, — Эда замерла у самого подножия помоста. — Зачем?

Предзакатные золотые лучи пробились сквозь рваные тучи. Они широким потоком липового мёда текли сквозь распахнутые двери собора, ласково согревая её спину. Снаружи глухо доносился ровный гул досужих пересудов горожан, оттеснённых кордонами стражи за внешние ворота. Здесь же, под святыми сводами, стояла кристальная тишина.

Кит медленно шагнул в полосу солнечного света:

— Ты прекрасно знаешь зачем.

Сердце Эды сжалось от эха недавних насмешек мистера Ночи: «Ты же любишь её».

— Тогда зачем ты сбежал?

— Ровно по той же причине.

— Не говори со мной загадками! Ты думаешь, я упаду к твоим ногам? Не дождёшься. Ты бросил меня. И то, что ты вернулся, не отменяет твоего бегства!

— Я знаю. — Он подошёл ближе. Его глаза сияли, точно погребальные факелы, однако на лице читалась мука, невыносимо, до боли человеческая: — Я сбежал, ибо до смерти боялся сойтись лицом к лицу с Бейлионом — это чистая правда. Но куда сильнее меня перепугало то, как ты взмолилась об этой битве… Ведь в ту самую секунду я понял: ради тебя я пойду на это. Ради тебя. — Он жадно вглядывался в пряди её волос, в губы, в очертания щеки: — И я дал дёру. Ты была абсолютно права, мир’хан. Я жалкий трус.

Эда порывалась взять свои слова обратно, но он не позволил ей перебить его:

— А вернулся я потому, что осознал: на белом свете есть лишь одна вещь, которая страшнее встречи с Бейлионом. Это мир, в котором больше нет тебя. — Он шагнул вплотную, словно боясь, что она оттолкнёт его. Неотрывно глядя в её глаза: — Я тешил себя мыслью, будто знаю, каково это — любить. Ваши стихотворцы и комедианты исписали об этом целые горы бумаги. Но теперь я вижу: я в жизни никого не любил. По-настоящему. — Его брови мучительно дрогнули: — Так, как я люблю тебя.

Сердце Эды сначала сжалось, затем замерло и вдруг запело, рванувшись из темницы рёбер. Ей не следовало удивляться этим словам. Она читала эту истину в нежности его редких улыбок, в бездонной тоске его взгляда. Ощущала её в безумии его ласк и неистовой жажде каждого поцелуя. Но услышать это наяву, облечённым в слова, было чем-то совершенно иным.

— Ты любишь меня… — выдохнула она, словно в бреду.

В следующую секунду длинные пальцы Кита зарылись в её кудри, а большие пальцы бережно огладили ссадину у кромки волос. Он прижался своим лбом к её лбу:

— Презирай меня, если пожелаешь. Кляни моё имя, гони меня прочь — я уйду. Я исполню любое твоё повеление. Но знай, Эда Шоу, Сокрушительница Врат, Героиня Людского Рода: если то, что рвёт мне грудь, не есть любовь, я вовек не постигну смысла сего слова. Я… я буквально изнываю от того, как отчаянно жажду тебя. — Его ресницы, заметила Эда с замиранием сердца, блеснули влагой. Голос его сорвался: — Просто… я подумал, что ты должна знать.

Она поцеловала его.

То, как они ринулись навстречу друг другу, было исполнено сокрушительной, первобытной силы. Весь подлунный мир сузился до точек, где их плоть соприкасалась. Дыхание сбилось — частое, рваное, тяжёлое. Он всем телом прижал её к себе, судорожно вздрогнув, когда её руки обвили его шею. Его дурманящий запах накрыл её с головой — выдержанное вино и грозовой озон бури. Они дарили поцелуй за поцелуем в ожидающее, ненасытное тепло чужих губ — податливые, исступлённо жаждущие друг друга. Эда никогда не питала почтения к молитвам, но сейчас подумала: неужели именно это чувство Верные обретают в священном экстазе? Прекрасное ощущение сопричастности, всепоглощающую, пылающую преданность.

— Дурак, — выдохнула она, с трудом оторвавшись от его губ.

Его ладони властно сжались на её талии. Она ощутила перемену: он вновь перетёк в своё истинное обличье, и кончик витого рога коснулся её макушки:

— Бесспорно. Какому ещё кретину взбредёт в голову признаваться в любви среди крови и распоротых кишок? Клянусь, обычно я куда галантнее.

Эда звонко рассмеялась. Кит осклабился в ответ, обнажив оба острых клыка, и в уголках его глаз залегли лукавые морщинки. Он вновь поймал её нижнюю губу, целуя с такой сокрушительной страстью, что она буквально таяла в его руках, точно воск в пламени свечи. Но ровно в тот миг, когда пьянящее счастье готово было оторвать её от земли, Кит отстранился. Его улыбка сделалась крошечной, горькой — и до боли тоскливой.

Тревога ледяной иглой кольнула сердце:

— Что с тобой?

— Я говорил тебе однажды, что демоны ненасытны. Это правда. Я держал бы тебя подле себя целую вечность, будь моя воля. Если бы ты только позволила. — Голос его дрогнул, обнажив кровоточащую боль: — Но у тебя нет этой вечности.

Слова обожгли ледяной водой, вылитой за воротник:

— Это… это не важно. Что сделано, то сделано. Я сама умоляла тебя о Пакте, и случись всё вновь — поступила бы точно так же! Если мне осталось всего несколько лет… что ж, тогда это будут чертовски счастливые годы. Пока ты рядом со мной.

Его лицо лишь сильнее исказилось невыносимой мукой:

— Мне не нужна жизнь в мире, где нет тебя. Неужели ты всерьёз думаешь, будто я смогу снова стать счастливым, однажды познав, каково это — быть твоим? Зная, что это я самолично свёл тебя в безвременную могилу?!

— Кит…

— Не требуй от меня смотреть, как ты угасаешь.

— Я не понимаю тебя.

Он сделал шаг назад и поднял с каменного пола обронённый серебряный меч, осторожно касаясь лишь обмотанной кожей рукояти. Оружие сиротливо валялось меж скамей — тот самый клинок, который переломил в бешенстве мистер Ночь. Сталь была рассечена наискось под опасным, бритвенно-острым углом.

— Есть лишь один способ вернуть твои годы.

Он силой вложил рукоять в её онемевшие пальцы.

Догадка ударила подобно сухому раскату грома. Точно свирепый зимний шквал, выморозивший её до самого нутра костей. Эда судорожно стиснула холодную сталь, заворожённо, в неописуемом ужасе глядя, как Кит опускается перед ней на колени. Он взирал на неё снизу вверх с безграничной, неземной нежностью. Истинный проситель у ног своего божества.

Ей нестерпимо захотелось влепить ему пощёчину.

— Нет.

— Эда.

— Я сказала — нет! — Она с яростью швырнула обломок меча на плиты пола: — Как ты… как ты вообще посмел подумать… — Её колотила крупная, безудержная дрожь. Грудь ходила ходуном: — Ты требуешь, чтобы я убила тебя?!