Последняя луна (ЛП), стр. 92

Мой взгляд блуждает среди приборов и стерильных боксов, некогда заменявших мне семью. Смогу ли я переступить через себя и вернуться сюда? Мир раскололся надвое. И всё же один лишь образ меня, снова запертой в этих стенах за титрами и колбами, скручивает желудок тугим узлом.

— Подумай над этим, — мягко заключает она. — И дай мне знать, как только будешь готова.

Глава 66

Изз

В ходе рейда по некартографированному коридору Огненной пустыни отряд проник в незарегистрированную геотермальную каверну. Датчики зафиксировали резкое падение термической активности, за которым последовал световой всплеск неопознанного спектра.

«Я не знаю, как описать то, что поднялось из песка. Оно не имело формы, но занимало пространство. У него не было лица, однако оно смотрело прямо на меня. Я видел конечности, которые не были конечностями; движения, лишённые какой-либо логики; тело, менявшееся всякий раз, стоило мне попытаться сфокусировать на нём взгляд. Оно растерзало весь мой отряд. И с того самого дня я продолжаю видеть его всякий раз, когда закрываю глаза», — заявил Арно Рейвен.

Комитет постановил признать отчёт лишённым проверяемой доказательной базы и отклонил его. Всем сопутствующим материалам присвоен высший гриф секретности.

Заключительное примечание (изъято цензурой): Арно Рейвен настаивал на том, что «если это нечто пробудится — у Селестары не останется ни единого шанса на защиту».

Отклонённый отчёт Арно Рейвена

Я делаю пару неуверенных шагов по гостиной, и по коже пробегает ледяная дрожь. Слёзы обжигают глаза, пока я вглядываюсь в панораму за огромным панорамным витражом, доминирующим над элитным пентхаусом, где я годами жила бок о бок с отцом. Эсперия прекрасна. Она всегда казалась мне величественной, и вид на сияющий город снизу был тем единственным, что я по-настоящему любила в этих стенах.

Но теперь даже эти панорамы не заставят меня остаться здесь ни на секунду. Я отдала апартаменты Вентии: ей на посту верховной комиссара будет полезно находиться в паре шагов от центрального штаба, хотя бывшая глава повстанцев сразу предупредила, что собирается переоборудовать жильё под рабочий кабинет. Я её прекрасно понимаю: оглядываясь вокруг, я вижу лишь слепые амбиции, параноидальный контроль и… детство, которое язык не повернётся назвать детством.

Я торопливо смахиваю непослушную слезинку, заслышав щелчок двери ванной. На пороге появляется Нил: рубашка расстёгнута едва ли не до пояса, с мокрых тёмных прядей на плечи срываются капли. Я едва не роняю голографическую рамку с фотографией, где мы вдвоём с дедушкой счастливо улыбаемся в объектив — я как раз собиралась упаковать её в коробку для переезда. Я изо всех сил пытаюсь взять себя в руки, пока парень неторопливо шагает ко мне с дразнящей, наглой улыбкой. Пытаться спрятать смущение бесполезно: щёки мгновенно вспыхивают пунцовым пожаром, и я готова поклясться, что покраснела до кончиков ушей. И ещё готова поклясться, что его это безумно забавляет.

Поравнявшись со мной, он бережно забирает рамку из пальцев моей бионической руки. Носком ботинка небрежно отпихивает коробку с вещами в сторону — ближе к дивану в форме полумесяца, на котором всего несколько часов назад унёс меня к звёздам под переливами небесных сияний.

— Ты разве не собирался к родителям? — спрашиваю я, но он пропускает вопрос мимо ушей.

Нил снова наклоняется и целует меня — с мучительной, сводящей с ума нежностью. Чуть отстраняется, и его кобальтово-синие глаза медленно скользят по моим обнажённым ключицам, открытым широким вырезом вязаного вишнёвого джемпера, затем спускаются к обтягивающим джинсам и каблукам кожаных ботильонов.

— У меня полно времени, чтобы целиком посвятить его тебе.

Лицо снова обдаёт жаром. Он проводит большим пальцем по моим веснушкам, а я в ответ по-детски показываю ему кончик языка и смахиваю его ладонь — жестом, который должен был выглядеть строгим, но выходит абсолютно беспомощным.

— Вентия предложила мне возглавить исследовательский сектор в лабораториях.

— И что ты решила?

— Пока не знаю. Мне нужно время, чтобы отдышаться вдали от всего этого кошмара. Слишком много всего нужно разложить по полочкам.

Я снова подхожу к панорамному витражу, за которым расстилается ночная Эсперия. Я отчаянно пытаюсь отыскать своё настоящее место в этом расколотом мире. Я начинаю жизнь с чистого листа за пределами башни, в которой провела всю сознательную жизнь. Лаборатория всегда была моей крепостью, моим единственным убежищем, но после пережитого ада мне жизненно необходимо найти другие точки опоры. Я учёный до мозга костей и всегда упивалась тем покоем, который дарила мне наука, но сейчас… Небольшая пауза пойдёт мне только на пользу. Чтобы наконец понять, чего на самом деле хочу я сама.

Я вглядываюсь в огни проспектов и размеренное движение транспорта на террасах пятого кольца. Касаюсь пальцами прохладного стекла, отделяющего меня от бездны. Пожалуй, этот вид — единственное, по чему я буду скучать в этом мертвом доме.

Нил бесшумно подходит сзади, обвивает меня руками за талию и нежно целует в макушку, замирая на пару секунд и жадно вдыхая аромат моих волос. Я медленно разворачиваюсь в его кольце и обнимаю его за шею единственной уцелевшей рукой.

— От Алверона по-прежнему никаких вестей?

— Флавия перерыла всю сеть, но следов ноль. Парень словно сквозь землю провалился. Умбраль несколько часов допрашивал Арно в изоляторе, но не вытянул из ублюдка ни единого звука — старик даже не раскололся, кто слил поминутный план операции. Вентия грешила на Октавиуса, но раз Арно лично прикончил его…

Я замолкаю, скользя ладонью с его шеи на волевой подбородок. Прижимаюсь к нему всем телом, пока его сильные руки опускаются мне на бёдра.

— Не знаю, лучшее ли ты, что случалось со мной в жизни… но ты — единственное, что я ни за что на свете не согласна потерять, — выдыхаю я, не отводя взгляда от его зрачков.

— Не слишком ли ты торопишься с выводами, громительница колоссов? — его губы кривятся в знакомой плутовской усмешке.

Я тихо смеюсь, прекрасно зная: за этой иронией скрывается чистая правда. В его юморе всегда прячется странное двойное лезвие — звучит как беззаботная подколка, но бьёт в самое сердце.

— Ты поклялся убивать за меня. А я ради тебя снова обрушила бы Луну на эту землю.

Его усмешка мгновенно гаснет. В синих глазах вспыхивает незнакомое, щемящее пламя, и его ладони поднимаются по моим рёбрам к шее. Бережно берут моё лицо в тёплые ладони — с нежностью, которая так поразительно контрастирует с испепеляющей глубиной его взгляда:

— Значит, мне не остаётся ничего другого, кроме как соответствовать, — хрипло шепчет он.

На какую-то долю секунды весь гигантский мир сжимается до размеров этой комнаты. До нас двоих. До бешеного, синхронного удара двух сердец.

Его губы жадно находят мои, и поцелуй выходит тягучим, глубоким. Бесконечно долгим и жадным. Из тех, в которых хочется захлебнуться и не выныривать уже никогда. Жар наших тел сплавляется воедино.

— Я падал в такие бездны, от которых любой сошёл бы с ума к чертям… — прерывисто шепчет он мне прямо в губы, — но рядом с тобой я впервые в жизни не хочу искать выхода наверх.

Его рот снова властно накрывает мой, ещё требовательнее, глубже — словно он стремится калёным железом запечатать каждое только что сорвавшееся слово.

— Всё, чем я являюсь, всё, чем я когда-либо стану… отныне будет принадлежать тебе, — выдыхает он, и в его синих глазах полыхает такая фанатичная преданность, что у меня перехватывает дыхание.

И пусть весь мир прямо сейчас рухнет в тартарары — это мгновение останется вечным. Земля может замерзнуть до основания или разлететься на миллиарды ледяных осколков: рядом с ним я чувствую себя абсолютно неуязвимой.