Последняя луна (ЛП), стр. 93

И, отдаваясь этой мысли, я позволяю его поцелую стать нерушимой клятвой. Вечностью. Любовью, которая будет гореть ярче любого пожара, пережив любое разрушение.

Эпилог

Тюрьма выглядит обманчиво неприметной крепостью, но на деле она уходит глубоко в недра земли исполинским чудовищем, выдолбленным в толще камня, чтобы надёжно изолировать самых опасных преступников Селестары — тех, кого Система обязана держать под абсолютным контролем. Кроме того, само её расположение посреди бескрайней Огненной пустыни начисто отбивает любые мысли о побеге. Здесь безраздельно правят охранные протоколы и цифровая бюрократия, обойти которую почти невозможно. Достаточно сказать, что доступ сюда закрыт наглухо. Камеры блокируются и отпираются электронными кодами, которые центральный сервер перезаписывает каждые сутки.

Нарушение любого правила стоит здесь непомерно дорого. Я на собственной шкуре и из надёжных источников знаю: те, кто распускал здесь язык… лишались этого самого языка — в лучшем из возможных исходов.

Я машинально взъерошиваю волосы. Мне отчаянно хотелось провернуть всё удалённо, не приближаясь к этому могильнику ни на шаг, но, увы, даже моих хакерских талантов для такого трюка недостаточно. Так что приходится пачкать руки лично, если я намерен проникнуть внутрь и взломать не что-нибудь, а самые защищённые боксы пенитенциарного комплекса «Солдрак».

В теории план выглядит проще некуда, а вот на практике… всё куда мрачнее.

Я вздрагиваю, когда холодная ткань чужого комбинезона касается кожи. Тюрьму охраняют уже не прежние биомеханические стражи, а штатный персонал, набранный по закрытым предписаниям верховных комиссаров: бывшие стражи, армейские ветераны и пара-тройка лунных охотников. Я натягиваю форму и глухой шлем, скрывающий лицо; впрочем, обмануть датчики лицевой биометрии забралом не выйдет: придётся полагаться лишь на мой ТПУ и собственную изворотливость, чтобы сканеры не подняли тревогу.

Я ещё раз бросаю взгляд на надземные уровни тюрьмы и судорожно сглатываю, думая о смертельной западне, разверзшейся прямо под подошвами моих ботинок. Монолитная глыба из армированного бетона, легированной стали и чернёного бронестекла отражает беспощадный зенитный зной, отбрасывая вокруг мёртвые багровые блики и лишь усиливая ощущение полной изоляции от живого мира. Комплекс давит величием: он кажется не просто тюрьмой, а монументальным обелиском, возведённым с единственной целью — ежесекундно напоминать гражданам, с какой пугающей лёгкостью их можно лишить свободы.

Это немая угроза. Тёмное пятно на самом сияющем от солнца клочке Селестары.

Я заставляю себя шагнуть вперёд с невозмутимым видом рядового техника смены. Поправляю светофильтр шлема и направляюсь к одному из служебных шлюзов, где сканер распознавания лиц запускается задолго до того, как я успеваю приблизиться к створке. Терминал вибрирует, издаёт противный металлический писк и заходит на повторный цикл считывания.

Он не может зацепить черты лица, пока я не приближаюсь вплотную, на считаные сантиметры. В запасе остаются считаные секунды. Электронные защитные контуры пульсируют передо мной монолитной глухой стеной.

— Ну давай, малыш, не подведи меня сейчас, — затаив дыхание, шепчу я своему ТПУ.

Я напряжённо вслушиваюсь в пульсацию локальной сети, вылавливая микропаузы между импульсами шифрования, пока пальцы с филигранной точностью выбивают команды на терминале. Я не ломаю контур напролом — это мгновенно зажгло бы красную тревогу; я лишь элегантно отвожу поток данных в тупик. Цифровой замок на долю секунды сбивается с ритма — крошечная системная заминка, которой мне хватает с головой, чтобы проскользнуть внутрь.

Бронестворка с шипением захлопывается за спиной, и я ровным шагом иду по коридору, удерживая ледяное внешнее спокойствие. Моя цель — главный распределительный щит в одном из технических машинных залов. Предъявляю поддельное служебное предписание скучающему солдату на посту; тот жестом велит снять шлем. Бегло сканирует сетчатку, одобрительно хмыкает и указывает стволом на металлическую винтовую лестницу, уходящую вглубь подземных ярусов.

Глухая вина вгрызается в нутро с каждой преодоленной ступенью — словно каждый шаг вниз ворошит то, что я безуспешно пытался похоронить на дне памяти долгие годы. Но образ той невозможной, инфернальной твари снова всплывает перед глазами — отчётливый, обжигающий первобытным ужасом.

В ушах набатом звучат слова Арно, когда он впервые вышел на меня и попросил о помощи. Найти повреждённые архивные записи, стёртые из облачных хранилищ. Зашифрованные массивы данных, которые не под силу было вскрыть ни одному специалисту в стране. Никому… кроме сопливого хакера, который ради забавы ставил раком правительственные серверы. Серверы его правительства. Так он тогда сказал. И я, четырнадцатилетний щенок с раздутым до масштабов всей Селестары эго, безоглядно поверил ему.

Мы работали бок о бок. Я вытянул для него всё, что он требовал. И то, что я увидел на тех экранах… То, что открылось моим глазам, перечеркнуло всю мою прежнюю картину мира к чертям собачьим. Я не знаю, какими человеческими словами описать сущность, запечатлённую на плёнке. Сенсоры камеры физически не должны были зафиксировать её, но она была там: нечто, начисто лишённое формы, и всё же занимающее осязаемое пространство, словно грубой силой раздвигающее саму ткань реальности вокруг себя.

В определённых кадрах, когда видеосигнал начинал дико сбоить и сыпаться артефактами, мне физически казалось, что нечто чужое склизко касается моих собственных мыслей. Словно эта тварь обитала не только в файле, но и просачивалась в зазор между моими нейронами. Словно каждый всполох экранной статики был отчаянной попыткой проломить черепную коробку и проникнуть в мой разум.

И я до сих пор свято уверен: оно продолжает пробиваться наружу.

Спустя пару секунд накопитель буквально взорвался. Другого слова я подобрать не могу. Короткое замыкание выжгло материнскую плату дотла, стерев видеозапись без малейшей надежды на восстановление. Словно нечто — или некто — категорически не желало, чтобы свидетельства его существования попали в наш мир.

И всё же, даже оставшись без единого бита улик, я рвался кричать об этом на весь мир. Мне это было жизненно необходимо. Как, чёрт возьми, можно было держать такое в тайне?! Я обязан был предупредить людей, предостеречь друзей…

— Мы обязаны рассказать обо всём! — выдохнул я тогда, задыхаясь от животного ужаса и бессильной ярости. — Мы не имеем права скрывать этот ад от мира!

Арно смотрел мне прямо в зрачки — пугающе, неестественно спокойно для человека, только что заглянувшего в бездну. Для человека, пережившего эту мясорубку на собственной шкуре.

— И что ты намерен им предъявить, Рон? — спросил он наконец глухим, ледяным тоном. — Свои детские воспоминания? Сказку о чудовище, которое видели только мы с тобой? Меня объявили умалишённым сразу после возвращения из рейда, а мой рапорт мгновенно засекретили. А теперь не существует даже самой записи.

— Но это же правда!

— Одной правды мало, — отрезал он, шагнув вплотную и нависая надо мной многотонной гранитной плитой. — Без вещественных доказательств правда — пшик. Особенно в нашем мире. Нас раздавят в пыль задолго до того, как соблаговолят выслушать.

Я порывался орать, спорить до хрипоты. Он ведь верховный комиссар, твою мать! Разве защита граждан — не его прямой священный долг?! Но Арно лишь опустил тяжёлую ладонь мне на плечо — уверенным, почти братским жестом.

— Послушай меня внимательно, — вкрадчиво прошептал он. — Если ты действительно хочешь что-то изменить, двигаться придётся медленно, шаг за шагом. Извне эту систему не переломить. Ты должен заставить их безоговорочно поверить тебе.

Я не до конца понял, что именно он имел в виду. По крайней мере, тогда. Я знал лишь одно: он чертовски прав. Или я отчаянно хотел верить в его правоту, потому что в противном случае… я бы просто сломался и сошёл с ума.