Последняя луна (ЛП), стр. 89

Официальное сообщение правительства Невраста

Действие антидота наступает не сразу, и хотя рассудком я прекрасно это понимаю, унять лихорадочную дрожь внутри выше моих сил. Когда я сверила результаты анализа крови Нила и увидела, что у него отсутствует группа SEL… моё сердце заледенело от ужаса.

Вентия дала официальное разрешение похоронить дедушку в семейной усыпальнице, рядом с его дочерью. Рядом с моей матерью. Я никогда прежде здесь не была. Арно запретил мне присутствовать на её похоронах, когда я была совсем крохой, и не пускал сюда позже, когда я уже выросла достаточно, чтобы осознать, что такое смерть. А потом…

Я до боли прикусываю губу.

Я заперлась в лаборатории. И вычеркнула весь внешний мир из своей жизни.

Ветер на верхних террасах шестого кольца настолько яростный, что его порывы пронзительно свистят в ушах, пока мы стоим перед массивной аркой под охраной монументальных изваяний. Величественный портал из дикого тёсаного камня, выдержанный в строгих традициях древнего погибшего мира. Мой взгляд скользит к своду, где с филигранной точностью выбиты сменяющие друг друга фазы Луны. Нил берёт меня за руку, вливая в мои пальцы крупицы своей силы, и мы делаем шаг вперёд, замирая между двумя исполинскими скульптурами, взирающими на нас с головокружительной высоты. Одна запечатлела огненного феникса с распахнутыми крыльями, сочащимися раскалённым багровым жаром. Напротив него застыл ледяной феникс, чей искрящийся переливчатый блеск напоминает вечные полярные торосы. Оба чудовища словно сканируют наши души, пока тяжёлые створки портала бесшумно разъезжаются перед нами, обнажая гранитные ступени, уходящие в самую глубь земли.

Когда каменные плиты за нашими спинами смыкаются, гул бури всё ещё доносится снаружи, но ветер больше не бьёт нам в лицо. Катакомбы залиты мягким рассеянным светом ламп, искусно имитирующих живое пламя факелов. Мы спускаемся по лестнице и выходим в просторную ротонду, от которой веером разбегаются бесконечные галереи, сплошь усеянные выбитыми в мраморе именами.

Наша цель расположена в самом конце галереи — там, где высятся закрытые родовые склепы. Там, где мой дедушка обретёт вечный покой рядом со своей дочерью. Моей мамой.

По мере того как мы продвигаемся вглубь некрополя, я скольжу взглядом по тесным колумбарным ячейкам бедноты. Мы оставляем их позади и выходим к сектору скромных надгробий и аскетичных памятников. Но у самого горизонта подземный пейзаж разительно меняется, уступая место величественным фамильным усыпальницам, превращающим этот покой в подобие монументального подземного полиса.

Склеп нашей семьи — один из самых грандиозных во всём секторе — взмывает к своду почти у самого тупика, возвышаясь несокрушимым колоссом над остальными мавзолеями. Вход охраняет мраморная статуя скорбящего ангела. Нил деликатно отступает на пару шагов назад, даря мне возможность остаться наедине со своим прошлым, и я переступаю порог.

Эхо моих одиноких шагов гулко отдаётся от полированных плит чёрного мрамора. Окаменевшие предки безмолвно следят за мной с постаментов, пока я бреду к последнему изваянию, запечатлевшему образ Брайса.

Скульптура выполнена с таким пугающим мастерством, что слёзы сами собой застилают мне глаза при взгляде на его черты. Мастер сумел передать даже тепло его взгляда. Пусть это оптический обман, но мне чудится, будто в каменных зрачках мерцает тот самый глубокий оттенок индиго, который всегда отличал его глаза. Тот самый взгляд безграничной отеческой нежности, которым он одаривал меня в редкие минуты покоя и которого я больше никогда в жизни не увижу.

Я судорожно сглатываю ком в горле и перевожу взгляд на соседнее изваяние. Женщина ослепительной, тонкой красоты; длинные волосы тяжёлым каскадом спадают по обе стороны её лица и укрывают грудь. Я читаю выбитые золотом буквы на постаменте:

Зельтия Нарсеа.

Мама. И жалкие обрывки детских воспоминаний о ней всплывают в памяти редкими вспышками. Я не помню её голоса. Не помню её живого лица: черты на статуе кажутся мне бесконечно чужими, пока я вглядываюсь в холодный камень. Я осторожно провожу пальцами по гладкой мраморной щеке и ловлю себя на щемящей мысли: каково это — расти в настоящей, любящей семье, какая была у Нила?..

Я отступаю на полшага.

Касаюсь каменной ладони дедушки, отчаянно жаждя почувствовать привычное тепло его сухой кожи, но пальцы обжигает лишь могильный холод.

— Дедушка… я понятия не имею, как положено делать такие вещи. Не знаю, как прощаться с единственным человеком, который учил меня тому, на что у него самого никогда не находилось времени. Я говорю не только о шахматах, хотя я знаю: для тебя это никогда не было простой игрой. Ты учил меня думать на несколько шагов вперёд, прежде чем сделать ход. Учил не опускать руки, теряя ключевые фигуры. Вбивал в меня простую истину: даже когда позиция кажется безнадёжно проигранной, на доске всегда остаётся один-единственный ход, способный перевернуть всю партию. И теперь, когда тебя больше нет… до меня наконец дошло: все эти годы ты учил меня жить.

Я перевожу прерывистое дыхание, борясь со спазмом в горле:

— Именно ты доказал мне, что чувства — это не слабость. Что можно оставаться несгибаемой и при этом не выжигать в себе человека. Что можно до смерти бояться — и всё равно идти вперёд с открытыми глазами. Что можно любить всем сердцем — и крепко стоять на ногах. Всему этому я научилась у тебя: в твоём молчании, в твоих рассказах, в том, как ты смотрел на меня, когда думал, что я не замечаю.

Я замолкаю на мгновение, снова бросая долгий взгляд на статую матери, прежде чем окончательно вернуться к нему:

— Как бы мне хотелось повернуть время вспять и сказать тебе об этом лично. Сказать, что каждый раз, когда я двигаю фигуру по клеткам, я слышу твой голос. Что всякий раз, когда чувства грозят захлестнуть меня с головой, я вспоминаю твои слова: сделать глубокий вдох и идти дальше. Ты учил меня не бояться и не дрожать… но сегодня меня колотит от боли. И всё же я пойду вперёд. Потому что ты показал мне путь. Я не знаю, справлюсь ли я идеально, но я расшибусь в лепёшку ради тебя. — Я медленно выдыхаю: — Под последней луной — иди вперёд.

Я посылаю воздушный поцелуй его каменным пальцам, разворачиваюсь и выхожу из полумрака усыпальницы. Нил стоит снаружи, задумчиво разглядывая своды некрополя, и тёплая волна щемящей нежности прокатывает по телу. Горячая краска заливает щёки. Он стоит ко мне спиной, не подозревая, что я за ним наблюдаю. Прямо сейчас он совсем не похож на солдата. Он замирает перед одной из статуй, и я делаю пару шагов навстречу. Услышав шорох шагов, парень резко оборачивается, и его глубокий кобальтовый взгляд намертво приковывается к моему лицу.

И нежность мгновенно вспыхивает обжигающим желанием.

Он делает шаги навстречу с той самой открытой, сводящей с ума улыбкой, от которой у меня перехватывает дыхание, и, поравнявшись со мной, крепко заключает в объятия. Я прижимаюсь щекой к его груди и обнимаю его за талию своей единственной рукой. Он нежно целует меня в макушку, прежде чем чуть отстраниться.

— Ты как? — шепчет он с бесконечной чуткостью.

— Теперь — легче.

И это чистая правда. В кольце его сильных рук, вдыхая въевшийся в его кожу аромат, который кружит голову и заставляет меня снова спрятать лицо на его груди. Сердце срывается в бешеный галоп, когда его пальцы бережно отводят прядь волос с моего лица. Прикосновение его подушечек к моей щеке отзывается сладкой дрожью во всём теле, заставляя на мгновение зажмуриться от накатившей истомы.

— Какая же ты красивая.

Я распахиваю глаза, заливаясь румянцем до корней волос, инстинктивно выискивая в его лице привычную насмешку, но нахожу лишь неподдельное восхищение, жадное влечение и адский огонь, в котором я хочу сгореть без остатка.

— Нил, я…

Его глаза неотрывно смотрят на меня; он наклоняется и накрывает мои губы мягким, трепетным поцелуем. Отрывается на миллиметр, на этот раз не пряча хитрой усмешки: