Последняя луна (ЛП), стр. 84

— Ты цел? Мы видели тебя на экранах в городе… — Мамин голос срывается, она лихорадочно осматривает меня с ног до головы, замирая взглядом на моём лице: — Твоё лицо, рука…

Я перевожу дыхание. Люминесцентные споры наверняка оставили серые полосы на коже, но прямо сейчас мне на это плевать. По крайней мере, сию минуту.

— Это обратимо, — вру я, хотя сам понятия не имею, когда удастся синтезировать новую партию антидота. — Всё в порядке, честно.

Она снова прижимает меня к себе, не договорив фразу, а я молчу, потому что голос внезапно намертво отказывает. Мы плачем втроём, застыв в объятиях, которые обрываются куда быстрее, чем мне хотелось бы.

Я опускаюсь за кухонный стол, отец разливает горячую похлёбку по тарелкам. Взгляд матери снова скользит по мне и спотыкается о расстёгнутый ворот формы, где больше нет её цепочки. Она не задаёт вопросов, лишь слегка склоняет голову набок.

— Я не сохранил кулон, как обещал, — роняю я.

— Главное, что вернулся ты сам.

— Я отдал его одной девушке. Ей он был нужнее, чем мне.

— И… помогло?

— Пока не знаю, — признаюсь я как на духу.

Несмотря на ту близость и доверие, что всегда связывали меня с родителями, за эти дни на меня навалилось столько всего, через столькое пришлось переступить, что я понятия не имею, с чего начать. Должен ли я открыть им правду о Вике? Не просто рассказать о том, что мне пришлось с ним сделать, но и поведать, во что его превратили? И что сказать им об Изз?..

— Это девушка? — отец насмешливо поигрывает бровями.

— Или парень, — тут же политкорректно поправляет мама.

— Это Лизара Рейвен.

Я никогда не любил ходить вокруг да около, если нужно сказать правду, поэтому… просто вываливаю всё как есть. На кухне повисает глухая тишина, вибрирующая от невыносимого напряжения. Спустя пару секунд мама медленно кивает — словно эта новость не стала для неё громом среди ясного неба — и протягивает ладонь, накрывая мои пальцы своими:

— Как она? Мы видели по трансляции, что там творилось…

— Не знаю, — я подавленно пожимаю плечами.

И это чистая правда. Я даже не уверен, выкарабкается ли она вообще. Шансы пятьдесят на пятьдесят. Она выплеснула слишком много сил в схватке с отцом и сейчас находится в критическом состоянии.

— Вот увидишь, всё обойдётся, — убеждённо обещает отец.

Я сбивчиво пересказываю им всё, через что прошёл там, за стенами: погоню по снегам, правду об Арно — хотя эту часть они и так прекрасно знают, ведь её крутили на каждом углу города, — сопротивление повстанцев, рассказываю об Изз… и под конец окончательно выдыхаюсь. Опускаю глаза в стол и отодвигаю тарелку с остывающим супом: горло перехватило так, что кусок не лезет.

— Сынок, что бы ты ни увидел там, в пустыне… — мягко начинает мама.

— Дело в том, что…

И я ломаюсь. Язык не поворачивается. Я не могу вывалить им, что сын, которого они оплакивали после гибели в Полярной пустыне, выродился в кровожадное чудовище на коротком поводке у Арно. Не могу признаться, что я лично оборвал его жизнь. Чтобы спасти Изз.

«И чтобы наконец даровать ему покой», — напоминаю я себе.

«Чтобы спасти человечество».

Но все эти оправдания ни на гран не облегчают груз, придавивший сердце к полу, и не затягивают зияющую дыру в груди. Полагаю, она не затянется уже никогда. Я всё ещё вижу перед собой его тёмно-синие глаза. Помню детскую песенку, которую напевал ему в последние минуты жизни, и немой, благодарный взгляд, от которого всё внутри меня тогда вывернуло наизнанку.

Слёзы предательски прорывают плотину, тело сотрясают надрывные глухие рыдания. Я закрываю лицо ладонями; сиплые всхлипы заполняют кухню невыносимой тоской. Болью, которая разрывает тело изнутри и которую я больше не в силах держать в себе.

— Они все погибли, — выдавливаю я сквозь спазмы в горле.

Потому что мои слёзы текут не только по Вику — они текут по всей моей группе. Орионсе, Кораль, Мия, Кадет, Лориен… Все мертвы.

— Нил…

Я не замечаю, когда мама успевает подняться из-за стола, но её ладонь уже бережно, с бесконечной нежностью гладит меня по вздрагивающей спине.

— И Вик…

Её рука на мгновение замирает, а затем снова медленно продолжает движение. Но я кожей чувствую, какая мучительная, звенящая струна натянулась в её прикосновении. И эта дрожь даёт мне крупицу смелости выговорить правду. Потому что если в её сердце ещё теплится призрачная надежда, то эта бесконечная неизвестность куда страшнее, чем… знание о смерти?

— Вик?.. — растерянно переспрашивает мама.

— Вик уже не был Виком.

Её пальцы застывают и начинают мелко дрожать. Я чувствую, как эта дрожь перетекает из её ладони во всё её тело; мама изо всех сил пытается удержать лицо, но нижняя губа начинает предательски дёргаться. После всего, что они только что узнали об Арно, она, кажется, уже догадывается, что я скажу дальше.

— Ты видел его? Вик жив?! Где он?.. — молит она, и эта безумная, отчаянная мольба в её голосе заставляет меня довести удар до конца.

— Он был монстром. Ни единой черты от прежнего брата. Но я знаю: внутри ещё теплился его разум. И тем не менее… — Мой голос срывается в надсадный сип.

И вместе с ним раскалённая игла снова прошивает грудину:

— Мне пришлось…

— Нил, тихо. Всё хорошо, сынок, всё хорошо, — отец пододвигает свой табурет вплотную и крепко сжимает моё предплечье, подставляя плечо.

— Ни хрена не хорошо! Мне пришлось… пришлось лично убить его!

Эти слова падают с моих губ ядовитой гарью, к горлу подступает горькая, едкая кислота. Желудок скручивает спазмом, и я инстинктивно отдёргиваюсь от прикосновений родителей. Вжимаюсь в спинку стула. Готовясь к их немому ужасу, к отвращению, к обвинениям, к ледяным, ранящим словам.

— Если он перестал быть собой, — с трудом подбирая слова, сипло начинает отец, — у тебя не оставалось выбора, кроме как защищаться. Оборвать его муки и вырвать из этого проклятия.

— Единственный, кто виновен в этом кошмаре, — это Арно.

— Вы сможете меня простить?.. — Мой голос звучит сдавленно, дыхание сбивается на рваный хрип.

Воздух едва протискивается в лёгкие, я отчаянно пытаюсь восстановить ритм вдохов. Мама встаёт со стула, опускается передо мной на колени и заставляет поднять глаза и посмотреть на неё. Берёт моё лицо в тёплые ладони, подушечками больших пальцев стирает дорожки слёз с моих щёк; и пусть по её собственному лицу катятся слёзы, в её взгляде столько неизбывной, безграничной любви, что узел в груди наконец начинает отпускать. Ровно настолько, чтобы я снова мог дышать.

— Простить тебя? — Она печально улыбается сквозь слёзы. — Нил, тебе пришлось выживать в сущем аду. Ты вернулся к нам живым. И ты принёс нам правду. То, что ты сидишь перед нами, — величайший подарок на свете. Мы любим тебя больше жизни, и если Вик… погиб, если он уже не был человеком, то именно ты вырвал его из вечной агонии. Я знаю: ты стал его последним светом во тьме. Ты подарил ему освобождение, когда больше никто в мире не мог ему помочь. Не вздумай взваливать на себя чужую вину.

— Сынок, ты даровал ему покой. И в мире нет поступка храбрее этого. Вик гордился бы тобой, — добавляет отец глухим, надломленным от слёз голосом.

Я не заслужил этих слов, но я впитываю их, как иссохшая земля. Мы сидим вместе ещё несколько минут, молча разделяя эту тишину; затем наваливается свинцовая, неподъёмная усталость, и я ухожу к себе в комнату.

Не знаю, смогу ли я уснуть, но мне жизненно необходимо лечь. Настоящую постель. В тишину.

К тому моменту, когда я разлепляю глаза, в городе уже вовсю идёт первая рабочая смена, а родители ушли по делам. Оставили записку: не захотели меня будить. Я наскоро перехватываю маминых кексов и проверяю наручный компьютер. Пробую выйти на связь с Алвероном.

Глухо как в танке.

Из госпиталя тоже ни единой весточки.

Я вылетаю из дома, решив прорываться прямиком в четвёртое кольцо — к Изз. Мне жизненно необходимо её увидеть. А уже потом можно попытаться найти мятежников и выяснить, что нас ждёт дальше.