Последняя луна (ЛП), стр. 57
— Что за херню ты там прячешь? — рычит Катарина, не опуская прицела.
Учёный хранит молчание, но я замечаю, как его свободная рука медленно ползёт к краю столешницы. Я уже открываю рот, чтобы предупредить её, но Флавия стреляет первой — заряд впечатывается в металлическую стойку рядом с ним. Мужчину не задевает, но от неожиданности он выпускает из пальцев пробирку и испуганно пятится назад. Он бледен как полотно — это заметно даже сквозь защитный щиток костюма.
— Советую не делать глупостей, — холодно предупреждаю я.
Глаза незнакомца лихорадочно изучают моё лицо.
— Повторять не стану. Что там внутри? — нажимает Катарина.
— Н-ничего.
Учёная отмахивается от его лепета, опускает ствол и решительно шагает к бронированной двери. Она заглядывает в смотровое окно и грязно матерится себе под нос:
— Там раненый человек!
— Нет! Не смей открывать!
Панический ужас в голосе лаборанта отдаётся под рёбрами липким холодом, однако я не успеваю даже шелохнуться: Катарина жмёт на сенсорную клавишу разблокировки, и тяжёлая створка отползает в сторону. Она переступает порог — и в ту же секунду учёный, несмотря на наведённый ствол Флавии, остервенело вбивает команду на резервной панели у себя под рукой. Дверь захлопывается. Я срываюсь с места, подлетаю к шлюзу и со всей силы давлю на кнопку открывания, но та мертва.
— Он заблокировал систему!
Я приникаю к смотровому стеклу. Катарина подходит к человеку, скорчившемуся на полу в позе эмбриона. Повстанка опускается на корточки рядом с ним.
— Немедленно открой дверь, или я тебе руку оторву! — рявкает Флавия лаборанту.
— Я не могу открыть! Вы не понимаете!
— Так сделай так, чтобы я поняла, если тебе дороги твои кости!
— Это камера высокого уровня биологической опасности! Если войти туда без изолирующей защиты, обратного пути нет!
Катарина тем временем медленно протягивает руку к раненому.
— Катарина, нет! Стой! — Я со всей дури колочу кулаком в бронестекло, но она не слышит меня.
Неизвестный медленно поднимается на ноги, не поворачиваясь к ней лицом. А затем резко разворачивается — и мы с Катариной синхронно отшатываемся от шока. Он пугающе напоминает Вика, но на куда более ранней стадии. Ледяной дисформ второй или третьей степени. Волосы на черепе уже почти выпали, обнажив россыпь мелких каменных наростов. Катарина вскидывает оружие и что-то яростно кричит ему, но через толщу брони звуки не долетают.
— Она выйдет оттуда, я тебе гарантирую, — цедит сквозь зубы Флавия, не спуская с меня глаз и разрываясь от тревоги за подругу.
— Если разгерметизировать бокс, оттуда выйдет не только твоя подруга!
Дисформ кривит губы; его лицо сводит судорогой непроизвольного спазма. Верхняя губа задирается, обнажая острые зубы. Затем он вцепляется руками в глаза и делает шаг назад.
Катарина не отступает ни на сантиметр. Мой взгляд скользит к соседней двери — к герметичному боксу. Я прикусываю губу в мучительных раздумьях. Мне невыносима мысль бросить повстанку на растерзание мутанту, но сделать здесь я ничего не могу. Я ещё раз со всей силы бью по клавише открывания. Бесполезно.
Флавия выдёргивает ионные наручники и, не сводя прицела с учёного, бросает мне через плечо:
— Делай то, за чем пришла, Лизара Рейвен. И поживее. Я вытащу её сама.
Я молча киваю, хотя она не видит моего лица, и срываюсь с места. На стене висит опечатанный шкаф с промаркированными лунными кристаллами. Нахожу контейнер с хелатором ферриоксина, хватаю его и влетаю в герметичный бокс, створка которого отъезжает по нажатию кнопки. Оказавшись в изоляции, я достаю из карманов защитного костюма флакон с нексенолом и контейнер с вольтракситом. Раскладываю всё на манипуляционном столе. Нексенол неподвижен и не испускает света: лишённый контакта с водой, он теряет реакционную способность. Зато вольтраксит мерцает ровным переливчатым сиянием.
— А теперь стоять смирно, сука, пока я взламываю этот чёртов…
Я щёлкаю тумблером и наглухо вырубаю коммуникатор. Мне нельзя отвлекаться ни на единую долю секунды: время утекает сквозь пальцы, любая осечка обернётся катастрофой.
В этой стерильной изоляции мой пульс наконец выравнивается. Точнейший контроль дозировок. Сверка показателей. Следование строгим протоколам. Мой персональный, упорядоченный мир.
Это единственная стихия, в которой я чувствую себя уверенно. Руки перестают дрожать, стоит мне полностью сосредоточиться на задаче. Пальцы двигаются выверенно и быстро: откупоривают ёмкости, берут калиброванные дозаторы с математической точностью.
Малейшая ошибка помножит на ноль всю операцию, а у меня нет ни лишних секунд, ни запасных реагентов для повторного синтеза. Реакция требует времени: соединение должно созревать на протяжении как минимум двух часов. А затем потребуется ещё тридцать минут, чтобы провести холодную стабилизацию и безопасно запечатать готовую сыворотку в контейнеры костюма.
Времени у нас катастрофически нет.
Я принимаюсь за работу немедленно. От дикого напряжения лоб покрывается испариной, но первые реагенты вступают в реакцию без сбоев. Главная угроза — нексенол. Нестабильный и смертельно опасный. И единственный, способный остановить эту катастрофу.
Затаив дыхание, я смачиваю соединение и загружаю его в миксер; взвесь начинает оформляться, вспыхивая характерным пульсирующим свечением. Я врубаю защитный фильтр скафандра на максимум: над чашей поднимается невесомый, плотный и бархатистый пар, который на этой начальной фазе ядовит. Один вдох станет смертным приговором: лёгкие моментально спазмируются и свернутся. По протоколу положено выждать целый час, чтобы токсичные испарения осели без остатка, однако я буду готовить раствор прямо сейчас. В сущности, это ничем не отличается от замеса хлебного теста: правила предписывают дать опаре отстояться несколько часов, но отправить её в печь можно и спустя считаные минуты. Именно так я и поступаю.
Я запускаю центрифугу, выставляю температурный режим и таймер и шумно выдыхаю через фильтр. Выкручиваю обороты далеко за пределы допустимых норм; металл надрывно гудит и вибрирует, протестуя против перегрузки, зато время очистки сократится с получаса до пятнадцати минут.
Самое сложное позади. Теперь остаётся только ждать. Я снова включаю коммуникатор:
— Как у вас там дела? — спрашиваю я, не сводя глаз с дребезжащего прибора.
— Я почти взломала замок.
— Это безумие! Вы обрекаете нас всех на верную смерть! — слышу я панический визг учёного.
— Как же жаль, что у меня нет под рукой одного из кляпов Умбраля, — огрызается Флавия.
Пока химическая реакция идёт своим чередом, я с тревогой сверлю взглядом центрифугу: та сотрясается с такой бешеной силой, словно готова взорваться в любую секунду.
— Всё куда хуже, чем мы думали.
Голос Катарины звучит глухо и заставляет меня мгновенно подобраться:
— О чём ты? — требую я ответа.
— Вы не понимаете, что натворили! Вы обе просто конченые!..
Внезапный обрыв связи подсказывает: кто-то из повстанок вырубил его точным ударом. Пожалуй, так даже лучше, хотя мне смутно жаль его. Он отчасти напоминает меня прежнюю. Заперт в лаборатории, проводит бесчеловечные опыты ради абстрактного «процветания Селестары». В блаженном неведении… А может, он всё прекрасно понимает. Может, он вовсе не безвольная кукла, какой была я. В конце концов, он добровольно препарировал того несчастного.
В эфире сухо щёлкает выстрел.
Аппарат издаёт щелчок фиксатора, и я предельно аккуратно переливаю полученную эмульсию в подходящий сосуд. Толстостенное закалённое стекло, способное выдержать любые перегрузки в пути. Я заранее приготовила для него защитный тубус. На металле выбита правительственная маркировка — клеймо, от которого внутри вспыхивает глухая ярость, но я заставляю себя оставаться абсолютно невозмутимой.
Я выхожу из герметичного бокса. Передо мной застыли обе мятежницы: костюмы с ног до головы забрызганы кровью, под ногами лежит учёный без сознания. Оглядевшись внимательнее, я натыкаюсь взглядом на тело мутировавшего дисформа, распростёртое в расползающейся багровой луже. Я перевожу глаза на девушек. Катарину бьёт крупная дрожь; Флавия бережно сжимает её предплечье, пытаясь успокоить: