Последняя луна (ЛП), стр. 58

— Мы ничем не могли ему помочь, и ты сама знаешь это лучше других. — Хакерша замечает меня. — Надо убираться отсюда к чертям собачьим. Я не могу заглушить тревогу.

Пока мы бежим по коридорам обратно к выходу, меня накрывает волна чувства, к которому я совершенно не привыкла: вина.

Потому что там, снаружи, остался Нил. И труп его брата.

Я не готова снова встретить тот взгляд, которым он меня испепелил.

«Придётся быть готовой», — одёргиваю я себя, стиснув зубы до боли.

Снаружи ничего не изменилось — и в то же время изменилось всё. Внушительный отряд солдат в белоснежной броне методично теснит повстанцев. Стражи Арно. Я лихорадочно выискиваю взглядом Нила и вижу, как он сходится врукопашную с одним из них.

Ещё один страж резко разворачивается в нашу сторону. Прежде чем я успеваю сообразить, что делать, Катарина делает два стремительных шага вперёд и встречает его ударом своего телескопического копья. Меня поражает смертоносная выучка учёной. Пусть даже я знаю, что она из лунных защитников, её хладнокровие в бою вызывает искреннее восхищение. Расправившись с первым противником, она тут же врубается в гущу схватки, прикрывая остальных повстанцев.

Трое стражей берут нас с Флавией в полукольцо. Она принимает на себя двоих, я бросаюсь на третьего. Предельная концентрация: я выбрасываю две иллюзорные проекции и, пользуясь секундным замешательством бойца, со всей силы впечатываю мутировавшую руку ему в грудину. Удар отшвыривает его назад, но он вскакивает на ноги в то же мгновение. Благодаря обострённому восприятию я заранее просчитываю траекторию его выпада и успеваю отшатнуться за долю секунды до того, как его лезвие распарывает воздух. Я восстанавливаю равновесие и отступаю на шаг, разрывая дистанцию. Стражи чертовски сильны — одной мутировавшей рукой мне его не сломать.

В памяти всплывает ещё одна способность. Я поклялась себе больше никогда к ней не прибегать, но глядя на бойню вокруг…

Флавия едва сдерживает второго стража — первый уже лежит на снегу. Остальным повстанцам тоже приходится несладко: отряд зажимают в тиски. Я с трудом сглатываю и принимаю решение. Другого выхода нет.

Глубокий вдох. Я выбрасываю руку вперёд, стягивая в себя весь доступный свет. Чистая электрическая мощь пробегает по телу от подошв до затылка; дыхание перехватывает. Раскалённый жар выжигает вены, грозя разорвать меня изнутри на куски, но я усилием воли выкручиваю напор ещё сильнее. Силовые контуры на костюмах повстанцев и стражей разом гаснут, обесточенные импульсом, а моё тело на пару секунд вспыхивает ослепительным сиянием. Я падаю на одно колено и впечатываю ладонь в мёрзлую землю. Всё решает абсолютный контроль. Зажмурившись и стиснув челюсти, я мысленно разворачиваю перед собой голографическую проекцию поля боя. Чутьё безошибочно расставляет координаты. Я фиксирую в сознании каждого стража — и выпускаю поглощённый свет. По земле веером бьют ослепительные ветвящиеся молнии; световой купол взрывается вокруг меня сияющими корнями, выкашивая одного бойца за другим. Но не только стражей: к моему немому ужасу, разряды сбивают с ног и нескольких повстанцев.

Я пытаюсь подняться, но мышцы отказывают. В глазах темнеет, мир плывёт, и я валюсь на снег, судорожно пытаясь собрать себя воедино. До слуха сквозь вату долетают хриплые крики и звуки добивания. Проходит несколько минут или куда больше — время теряет смысл, голова раскалывается, а тело наливается свинцовой немощью.

Когда всё наконец стихает, чьи-то крепкие руки рывком поднимают меня на ноги. Флавия. Она подставляет плечо, помогая переставлять негнущиеся ноги.

Земля вокруг перепахана обугленными бороздами — следами вырвавшегося на свободу света, превратившимися в зияющие чёрные расселины на белом полотне погоста. Мы пробираемся между телами перебитых стражей и нескольких погибших повстанцев, направляясь к уцелевшим глайдерам.

Нил стоит в стороне, привалившись к единственному свободному байку. Заметив меня, он молча делает шаг навстречу, забирает меня у хакерши и бесстрастно помогает взобраться в седло.

Воздух звенит от ледяного напряжения. Оно не имеет ничего общего с тем электрическим жаром, что плавил нас по дороге сюда, когда каждое мимолётное касание его тела казалось неодолимой стихией, толкавшей нас в объятия друг друга. Сейчас его движения сквозят холодом, глухой отчуждённостью и безжалостной механистичностью.

Он каменеет в ту же секунду, как мои пальцы смыкаются на его талии — просто потому, что иначе удержаться на бешеной скорости невозможно.

— Мне жаль, — едва слышно шепчу я в воротник его скафандра.

— Жаль, что приходится держаться за меня? Или жаль, что из-за тебя мой брат сдох как чудовище?

Я молчу. Мёртвая тишина встаёт между нами невидимой третьей фигурой — более жуткой и неподъёмной, чем любая инфернальная тварь. Мотор взвывает, машина срывается с места, но единственное, что по-настоящему набирает ход прямо сейчас, — это трещина, расколовшая нас надвое. И пока термополоз с хрустом распарывает ледяной панцирь пустыни, эта пропасть между нами становится всё шире. И я отчётливо понимаю: скоро от того, что нас связывало, не останется ровным счётом ничего.

Глава 43

Нил

Помни: у миссии нет привязанностей. Добытчик, замедливший шаг ради кого-то другого, уже мёртв. Рельеф экстремальной зоны не прощает рассеянности, а чувствам нет места в уставе. Эмоции затуманивают рассудок. Добытчик, идущий у них на поводу, ставит под удар всю операцию.

Фрагмент из «Руководства лунного добытчика»

Дорога назад даётся мне с адским трудом. В голове яростно схлестнулись обрывки мыслей и удушливые воспоминания, которые я изо всех сил стараюсь отодвинуть на задний план: одно неверное движение руля — и байк сорвётся в пропасть, над краем которой мы сейчас летим.

Хватка Изз на моей талии стала железной — пожалуй, даже крепче, чем по пути к лаборатории. Единственное, чего я сейчас жажду, — поскорее добраться до базы и оборвать этот контакт. Как только мы вернёмся в Иберион и моя помощь больше не понадобится, я сниму форму, вернусь домой и предоставлю повстанцам право делать с Лизарой Рейвен всё, что их мятежным душенькам угодно.

Мне плевать.

Я просто хочу быть как можно дальше от неё.

Кулон жжёт кожу через скафандр раскалённым клеймом — память не только о матери, но и о Вике. О том чудовищном поступке, который мне пришлось совершить своими руками.

На этот раз обратный путь пролетает пугающе быстро. Просто потому, что я ни на секунду не следил за дорогой так, как полагается по инструкции, а варился в собственном аду. Что мне делать дальше? Как научиться жить с этим грузом? И главное: найду ли я в себе силы признаться во всём родителям? Смогут ли они по-прежнему видеть во мне своего младшего сына — или я навсегда останусь для них палачом собственного старшего брата?

Едва заглушив мотор, я едва удерживаюсь от искушения сорвать шлем и содрать кожу с лица ногтями, наплевав на то, что мы всё ещё снаружи.

Моя пассажирка неловко сползает с седла и на подкашивающихся ногах заваливается набок. Моя рука рефлекторно выстреливает вперёд и подхватывает её под локоть. Изз ошарашенно смотрит на меня; я и сам ошеломлён собственной реакцией. С силой заставляю себя разжать пальцы — пусть отныне выкарабкивается сама, — и качу глайдер на стоянку. Но перед тем как заглушить панель, в голове вспыхивает шальная, дикая мысль: рвануть прочь отсюда.

И я срываюсь.

На глазах у онемевших повстанцев я выкручиваю ручку газа до упора и пулей уношусь в темноту. За спиной раздаются возмущённые крики, но они долетают лишь из динамика шлема. Я одним щелчком вырубаю рацию, отсекая чужие голоса.

Стрелка спидометра ложится на отметку в триста километров в час. Адреналин обжигает вены, и всё вокруг растворяется в смазанном ледяном вихре. Родители. Верховный комиссар. Смерть Вика. Лизара Рейвен. Мятежники. Как бы мне хотелось законсервировать это звенящее чувство абсолютного одиночества и пьянящей свободы. Но чудес не бывает. Мне придётся вернуться и взглянуть всему этому дерьму в лицо.