Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 17

Игнат аж поперхнулся. Лицо у него вытянулось, а потом он так скривил свою физиономию, будто разом целый лимон сжевал.

— Чего-о⁈ — возмутился он вполголоса. — Вражину эту нашими харчами переводить⁈ Стёп, ты в своем уме? Да я его лучше прикладом приголублю! Пусть кору жрет или шишки, гнида фашистская!

— Выполнять, Игнат. Это приказ, — жестко отрезал я, глядя ему в глаза. — Мне он живым и на своих двоих нужен.

Игнат зло сплюнул под ноги, но перечить не посмел. Подошел к поляку, с тихой руганью перевязал ему руки спереди и грубо сунул в стянутые ладони обломок сухаря и кусок вареной картофелины.

— Жри, падаль, — процедил Игнат сквозь зубы. — И не дай бог подавишься.

Народ торопливо дожевывал свой скудный паек. Я же, опираясь на костыль, я захромал к волокушам, на которых лежал Кастусь. Нина сидела рядом на корточках, осторожно поя его водой из фляжки и скармливая размоченный в ней сухарь. Лицо у парня пусть и было болезненным, зато взгляд оставался ясным.

— Как самочувствие, братец? — негромко спросил я.

Кастусь слабо, но искренне улыбнулся потрескавшимися губами:

— Ну, раз выжил и с тобой еще разговариваю, командир, значит, не так уж и плохо. Жить буду.

Я ободряюще похлопал его по плечу. Пора было поднимать людей. Рассиживаться нельзя. Я перехватил костыль, выпрямился и закинул автомат на плечо.

— Выдвигаемся! — громко скомандовал я. — Идти надо быстро. До нового места еще топать и топать. Там у нас пока пусто, считай, голый лес. Нам там лагерь с нуля обустраивать, чтобы бабам и ребятишкам было где укрыться до холодов.

«Дел невпроворот, — мрачно подумал я про себя, — а тут еще этот поляк со своими новостями…»

Через час лес поредел, стволы деревьев стали чахлыми, кривыми, покрытыми седыми космами лишайника. Под сапогами противно зачавкало. Впереди, насколько хватало глаз, расстилалось болото. Ржавая вода, обманчиво ровные проплешины яркого, сочного зеленого мха — верная смерть для незнающего. Под этим изумрудным ковром не было земли, там скрывалась бездонная торфяная жижа, «окно». Стоило только по ошибке наступить на такую зелень, и трясина мгновенно, даже без звука заглатывала человека с головой. Между этими смертельными ловушками виднелись лишь редкие островки надежных кочек да торчащие коряги, похожие на кости великанов.

Переход предстоял адский. С нами дети, старики и раненый на волокушах.

— Слушай мою команду! — вполголоса, жестко сказал я, оборачиваясь к колонне. — Вырубить всем шесты! Идти строго след в след. Место здесь такое, что оступишься — и уйдешь в трясину с головой, даже охнуть не успеешь. Матерей с малыми детьми — связать веревками за пояса. Волокуши с Кастусем потащат Мартын и Трофим, аккуратно, переносите вес на корни.

Мне самому пришлось хитрить. Обычный костыль ушел бы в топь, как иголка в масло. Поэтому я примотал к нижнему концу своего костыля крест-накрест две толстые ветки и кусок сосновой коры, создав широкую опору, наподобие снегоступа. Идти с такой конструкцией будет тяжело, стоило попробовать, как ногу задергало болью при каждом шаге, но зато я не проваливался.

Мы ступили в хлябь. Воздух здесь был тяжелым, пахло сероводородом и гнилью. Двигались медленно, выверяя каждый шаг. Я шел первым, прощупывая шестом дно перед собой и выбирая путь по плотным кочкам и скрытым под водой корням. За мной, стараясь попадать точно в мои следы, тянулись остальные.

Тяжелее всего приходилось парням с волокушами. Жерди то и дело застревали, им приходилось балансировать на скользких кочках, утопая по колено в ржавой жиже, чтобы не перевернуть Кастуся в воду. Старики тяжело дышали, дети испуганно жались к матерям, боясь даже плакать.

Пленного поляка пустили в середине колонны. Его обвязали веревкой за пояс, а другой конец намотал на руку Игнат, чтобы тот не вздумал шагнуть в трясину или попытаться бежать. Игнат же вел и Грома — пса взяли на короткий поводок, и умная собака, словно чуя смертельную опасность, ступала крайне осторожно, не отходя от ног проводника. Напряжение висело в воздухе такое, что, казалось, его можно резать ножом.

Мы прошли уже половину пути и были на самой середине болота, на открытом, простреливаемом гиблом месте, когда ветер вдруг переменился.

Откуда-то издалека, со стороны сухой земли, которую мы оставили позади, донесся звук. Резкий, отрывистый. Собачий лай.

Колонна замерла, словно парализованная. Люди перестали дышать. Бабы в ужасе прижали к себе детей. Я стиснул зубы, лихорадочно соображая: обойти нас не могли, значит, взяли след у привала.

И тут случилось страшное.

Гром услышал чужака. В нем взыграла кровь. Шерсть на загривке встала дыбом, он глухо, утробно зарычал. Инстинкт защитника взял верх, и пес с лаем рванулся навстречу невидимому врагу. Умная собака просто обманулась: густой, потрясающе красивый ковер из изумрудного мха выглядел как твердая, надежная поляна.

От мощного рывка огромного пса Игнат поскользнулся на мокрых корнях и отчаянно взмахнул руками, но выпустить поводок не успел. Веревка натянулась, с силой дернув поляка. Пленник глухо охнул, теряя равновесие, и в следующее мгновение все трое сорвались с надежной тропы.

Они рухнули на потрясающе красивую, ровную полянку изумрудного мха. Но казавшийся таким плотным зеленый ковер даже не спружинил — он с мерзким хлюпаньем расползся под их весом, словно гнилая ткань, обнажив под собой засасывающую черную бездну.

Мох мгновенно разошелся под их тяжестью. Гром отчаянно взвизгнул. Следом, поднимая тучи зловонной грязи, в топь с головой ушли Игнат и пленный. Собака забарахталась, забилась в панике, пытаясь зацепиться лапами за края, но лишь взбивала грязную бурую пену. Рядом с Громом, путаясь в натянутой веревке и давясь болотной водой, отчаянно забил руками Игнат. Пленный же, чьи запястья были крепко связаны, не мог даже попытаться ухватиться за спасительный край и лишь беспомощно извивался всем телом, стараясь удержать голову над черной жижей.

С каждым судорожным движением они погружались все глубже в чавкающую пасть болота.

Глава 9

Жлобинский район

6 июня 1942 год

Болото вскрылось под ними с чавкающим выдохом. Гром истерично дёрнулся, срываясь на захлебывающийся скулеж. Он отчаянно забил когтями, мгновенно уходя в черную топь. Следом, путаясь в натянутом поводке и ломая хрупкую корку мха, повалился Игнат. На долю секунды он растерялся, но Игнат не выпустил поводок, намертво перехватив веревку кистью, и тут же распластался грудью на разъезжающемся насту, широко раскинув свободную руку и ноги. Парень явно знал что делать.

— Держу, Гром, держу! — с натугой выплюнул Игнат, стараясь не делать резких движений и пытаясь удержать бьющуюся собаку.

А вот пленный со связанными руками камнем ушел ко дну, успев лишь коротко булькнуть.

Моё тело сработало мгновенно, на одних рефлексах. Даже подумать не успел, как я уже с маху рухнул на живот прямо в холодную слякоть. Не обращая внимания на вспышку боли в искалеченной ноге, я по-пластунски стремительно пополз к самому краю провала, распределяя вес, и тут же прямо на ходу начал раздавать приказы:

— Лежать! — яростным шепотом велел я. — Не барахтаться, мать вашу! Раскинуть руки! Мартын! За ноги меня, живо! — прохрипел я, перехватывая свой костыль за самый низ. — Трофим! Волокуши! Тащи направляющую жердь, отрывай к чертовой матери, если надо!

Трофим тут же кинулся к Кастусю. Спешно, но при этом стараясь действовать бережно, он приподнял раненого, аккуратно перекатил его на здоровый бок и торопливо высвободил из крепления длинную жердь волокуши. Кастусь сквозь сжатые зубы прохрипел, побелев от боли, но послушно поддался чужим рукам. Он только намертво вцепился пальцами в мох, не мешая забирать опору — понимал, что счет идет на доли секунды и сейчас не до его ран. Трофим же, с перекошенным от натуги лицом, уже полз к нам, волоча за собой спасительную деревяху.