Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 18

Я свесился над провалом. Черная жижа уже подобралась Игнату к самому подбородку, парень дико таращил глаза от ужаса. Пленного не было видно — на месте, где он ушел ко дну, только лопались пузыри густой грязи.

— Игнат! — прошипел я, вытягивая костыль над трясиной. — Хватайся!

Его измазанные торфом пальцы судорожно впились в деревянную перекладину. Мои плечи тут же едва не вывернуло из суставов. Вес самого парня, его набрякшая одежда и тянущая ко дну собака, помноженные на жадную хватку трясины, резко рванули меня вниз.

Мартын, как я и приказывал, всем телом навалился сзади, намертво обхватив мои сапоги. От этого двойного рывка простреленную ногу обожгло такой невыносимой, ослепительной болью, что у меня потемнело в глазах. Я едва не выронил костыль, до крови прикусив губу, чтобы не взвыть во весь голос. Меня словно разрывали на части: болото беспощадно тащило вперед, а Мартын якорем держал сзади, отдаваясь агонией в каждом нерве раненой конечности, но только благодаря этому меня не сдернуло в топь.

— Пшека держи! — выдохнул я, чувствуя, как от напряжения в руках трещат сухожилия. — Достань его, он захлебнется!

Приказ был отчаянным и, по сути, идиотским. Вытянуть взрослого мужика одной рукой, когда тебя самого засасывает по горло — физически невыполнимая задача. Но Игнат, судорожно цепляясь за мой костыль, вслепую сунул свободную руку в бурлящую жижу. Ему повезло — поляк, видимо, барахтался под самой поверхностью.

Игнат рванул его на себя. Лицо его пошло красными пятнами от натуги, но трясина не собиралась отдавать добычу — тащить поляка было всё равно что пытаться выкорчевать из земли вековой пень. Но вдруг над поверхностью показалось перемазанное лицо пленного. Тот судорожно хватал ртом воздух, пуская черные пузыри, глаза безумно закатились, но выше Игнат поднять его не мог, как ни старался. Болото держало намертво.

А тут еще Гром. Огромный пес окончательно обезумел от страха. Захлебываясь грязью, он инстинктивно искал спасения и начал отчаянно карабкаться на единственную возвышающуюся опору — на Игната. Тяжелые когти скребли по плечам парня, рвали ткань. Пес визжал и своим весом неумолимо вдавливал пацана обратно в трясину, грозя утопить их всех разом.

В этот момент рядом со мной в грязь плюхнулся Трофим. Грудная клетка у него ходила ходуном, лицо перекосило от натуги, но жердь он с ходу двинул прямо на трясину, перекрывая провал и едва сам при этом не съехав в болото.

— Гром! Сюда! — просипел Трофим, подталкивая край деревяхи прямо под лапы паникующему псу.

Собачий инстинкт сработал. Нащупав твердую опору, Гром перестал молотить жижу. Отчаянно скуля и обдирая когти о скользкое дерево, пес рванул вверх. Трофим вцепился в его загривок и, сдавленно зарычав от натуги, перевалил тяжеленную, насквозь промокшую тушу через край на твердый мох.

Сам я, намертво вцепившись обеими руками в костыль, не мог даже пошевелиться — малейшее ослабление хватки, и Игнат ушел бы на дно.

— Нина! — выдохнул я. — Забери пса! Держи возле себя, пасть зажми!

Девчонка среагировала мгновенно. Кинулась к Грому, подмяла дрожащее, рвущееся животное под себя, прижала к земле и намертво обхватила руками скользкую мокрую морду, не давая псу заскулить в голос от пережитого ужаса.

Теперь надо было вытаскивать людей.

— Трофим, загоняй жердь в жижу, рядом с поляком! — скомандовал я, едва ворочая языком от боли. — Ищи под водой плечо! Поддевай и дави вниз, делай рычаг!

Трофим с силой вогнал толстую деревяху в густую грязь, в то место, где под черной водой угадывалось туловище пленного. Жердь с чавканьем ушла вглубь. Нащупав в трясине тело, Трофим навалился всем весом на свой край, используя твердый берег как точку опоры. Дерево угрожающе затрещало от напряжения, но подцепило увязшего поляка снизу. Болото неохотно поддалось и из грязи вынырнули плечи пленного.

— Тянем! Мартын, назад! — проскрежетал я сквозь стиснутые зубы.

Это была нечеловеческая работа. Мы тащили их, будто из застывающего бетона. Болото сопротивлялось, намертво сжав их плотным, тяжелым вакуумом, и не хотело отдавать — трясина расступалась с сырым треском рвущихся пластов торфа. Сантиметр за сантиметром. На шее Трофима вздулись вены, он рычал сквозь сомкнутые губы, изо всех сил упираясь сапогами в корни. Мой костыль опасно трещал, но Игнат держался за него мертвой хваткой.

Сначала на край вывалился пленный — бесформенный кусок грязи со связанными руками, изрыгающий черную воду. Он мелко колотился в ознобе, тонко скулил и судорожно бормотал сквозь рвотный кашель:

— О Езу… Матка Боска… ратуй…

Трофим брезгливо вцепился в его ремень и оттащил подальше в сторону от провала.

Затем, так и не выпустив моего костыля, на берег на карачках вполз Игнат. Он рухнул лицом в мох, содрогаясь от надрывного кашля, и тут же хрипло, зло выругался:

— Сука… топь поганая… — выдавил пацан, харкая грязью. — Пшек недобитый… чуть на дно не утащил, гнида…

— А ну пасть закрой! — зло и тихо зашипел я, резко осаживая его. — Во-первых, у тебя дети за спиной. А во-вторых, нехрен тут глотку драть — немцы могут быть неподалеку. Жить надоело?

Игнат исподлобья зыркнул на меня, хотел было огрызнуться, но сдержался. Только шумно выдохнул и, опираясь на трясущиеся руки, принялся осторожно подниматься на ноги.

Мы с Мартыном и Трофимом лежали в грязи, перепачканные с ног до головы, тяжело дыша. Грудь горела. Мои руки дрожали от перенапряжения так, что я с трудом разжал пальцы на рукояти костыля.

Покалеченная нога, на которую я неудачно перенес вес, пока тащил этих двоих, теперь мстила выматывающей болью. Кажется, швы всё-таки разошлись — под мокрой штаниной снова стало липко и неприятно горячо от сочащейся крови.

Я поднял кулак, требуя полной тишины.

В повисшей паузе, нарушаемой только шумным дыханием спасенных и капающей с них грязью, где-то позади нас, в лесной чаще, отчетливо хрустнула сухая ветка. Нас всё еще искали. И, судя по звуку, были уже совсем близко.

Ветка хрустнула еще раз, уже тише. Я лежал щекой на влажном мху, вслушиваясь в лес. Разум работал холодно и четко, привычно оценивая дистанцию и направление.

Сзади вдруг тонко захныкал кто-то из малышей. Глаша тут же испуганно шикнула, прижав ребенка к себе. И тот, хоть и был еще совсем несмышленышем, инстинктивно всё понял — замолк мгновенно. Только крупные слезы застыли на перемазанном грязью лице в немом плаче.

— Уходим, — шепотом выдохнул я, с трудом поднимаясь на колени и перехватывая костыль. — То, что нас на этой проплешине еще не срисовали — чистое чудо. Открытое место, как на ладони. Поднимайтесь. Быстро, только без резких движений.

Игнат, которого всё ещё заметно пошатывало, шагнул к пленному и, отплевываясь от болотной воды, грубо вздернул его на ноги. Поляк податливо поднялся, продолжая безучастно таращиться перед собой, как набитый соломой куль.

— Волокуши… — сипло подал голос Кастусь.

Я оглянулся. Правой направляющей не было — той самой, которую Трофим загнал под поляка. Сборная конструкция из еловых жердей, наспех стянутая пеньковыми веревками да обрывками старых вожжей, перекосилась и рухнула в грязь.

— Посреди трясины мы их не починим, — отрезал я, осматривая изломанные жерди. — Трофим, Мартын. Берете Кастуся под мышки и тащите. Осторожно, рану не растревожьте. Давайте, мужики, взяли. Нам нужно убраться отсюда как можно скорее.

Переход был пыткой. Мы выходили из болота бесконечно долго, утопая по колено в гнилой жиже, задыхаясь от тяжести собственных тел и налипшей грязи. Трофим с Мартыном волокли раненого под мышки. Кастусь то и дело глухо постанывал — без волокуш каждое неосторожное движение на кочках явно причиняло ему боль. Как только выберемся на твердую землю, придется срочно что-то соображать. Так мы его точно далеко не унесем.

Гром шел впереди. Огромный, перепачканный торфом так, что его густая шерсть слиплась в сплошную черную корку, он был взвинчен и напряжен. Пес то и дело останавливался, но при этом ступал на удивление аккуратно: наученный недавним горьким опытом, он уже смекнул, что в трясине лишний раз дергаться нельзя — махом утянет на дно. Шерсть на его загривке стояла дыбом. Замирая, Гром осторожно переносил вес и втягивал носом тяжелый воздух. Его уши нервно дергались, ловя каждый шорох, а из груди иногда вырывалось тихое, утробное рычание. Он чуял погоню, но из-за стоящей над топью гнилостной вони не мог точно определить, откуда она придет.