Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 16

Польского я толком не знал, так, разве что понимал отдельные слова, похожие на наши. Поэтому пришлось перейти на немецкий.

— Halt die Klappe (Заткнись), — негромко, но жестко оборвал я его причитания. — Sprichst du Deutsch? (По-немецки говоришь?)

Парнишка осекся, судорожно сглотнул, округлив глаза еще больше, и часто-часто закивал:

— Ja… Ja, Herr Kommandant. Ich spreche… (Да… Да, господин командир. Я говорю…)

— Какой я тебе на хрен «герр», — я перенес вес на здоровую ногу, покрепче уперев костыль в землю, и опустил ствол автомата так, чтобы он смотрел ровно поляку в грудь. — Имя. Откуда. Как оказался у карателей, которые шли жечь Денисовку. Говори быстро и четко. Соврешь — я сразу пойму. И не сомневайся: пущу тебе пулю в лоб, а после вон под тем кустом тебя и закопаем.

Игнат зло усмехнулся и угрожающе дернул стволом винтовки. Я бросил на бойца тяжелый взгляд, без слов давая понять, чтобы он угомонился. Тот намек понял и замер, хотя глаз с пленного не спустил.

— Войцех… Войцех Шиманский, — забормотал он по-немецки с сильным, режущим слух акцентом. — Я из Познани. Мы… мы не каратели, мы вспомогательная полиция! Шуцманшафт! Нас заставили!

— Заставили их, — презрительно сплюнул Игнат, хоть языка и не понимал, но интонацию уловил верно. — Все вы тут невинные овечки, когда ствол к башке приставлен.

Я снова посмотрел на бойца. Препираться с подчиненным при пленном было нельзя, но и позволять ему встревать в допрос — тоже.

— Помолчи, — сурово бросил я Игнату. — Потом переведу.

Вернув взгляд к Войцеху, я произнес уже по-немецки:

— Продолжай. Как заставили?

— Мой отец был рабочим, состоял в профсоюзе. Когда пришли немцы, начались чистки, — Войцех говорил всё быстрее, сбиваясь, будто боясь, что его не дослушают и пристрелят. — В Познани гестаповцы ввели этот… фолькслист. Сказали: либо подписываешь бумагу, что ты за Рейх и идешь служить, либо вся семья отправляется в лагерь, псякрев! Отец был болен, матка плакала, умоляла… Меня забрали, пане, у меня не было выбора! Сначала мы просто охраняли склады в Генерал-губернаторстве. А две недели назад нас, как скот, погрузили в эшелоны и бросили сюда. К коменданту… герру штурмбаннфюреру Дикману, Езус-Мария…

— Какой конкретно приказ отдал Дикман перед выходом на Денисовку? — жестко перебил я. — Что именно вы должны были там делать?

Войцех содрогнулся, в его глазах плескался неподдельный ужас.

— Нас придали зондеркоманде СС, пане! Как оцепление… — он сглотнул, но слова полились сбивчивым потоком. — Офицеры сказали, что это акция возмездия за связи с партизанами. Приказ был… окружить деревню, никого не выпускать. Эсэсовцы должны были согнать всех, кто остался, и пытать, чтобы выбить, где прячутся «лесные бандиты», кто им помогает. А потом… остальных спалить…

Поляк запнулся, побледнев еще сильнее.

— Остальных… стариков, малых детей, всех подозрительных… приказали загнать в большой сарай и… спалить, Матка Боска… А потом сжечь дотла все хаты. Нас должны были поставить в оцепление, пане! Но мы же даже дойти не успели! — Войцех подался вперед, умоляюще глядя мне в глаза. — Клянусь матерью, пане, я ни в кого не стрелял! Когда на подступах к деревне начался бой… когда полетели ваши гранаты, а потом ударили из леса… я просто упал в канаву. А когда всё смешалось — побежал. Я прятался! Я искал партизан, чтобы сдаться! Мы не хотим воевать за Гитлера, пан! Мы коммунисты… ну, сочувствующие! Мой дядя сидел за это при Пилсудском!

Я молча смотрел на него. В голове быстро складывался пазл. Память из моей прошлой, а точнее будущей жизни подкидывала факты. В сорок третьем и сорок четвертом годах случаи перехода целых национальных батальонов, шуцманов и насильно мобилизованных поляков, чехов и словаков на сторону партизан исчислялись десятками. Это была объективная реальность. Люди, которых погнали на убой под страхом расправы над семьями, при первом удобном случае поворачивали оружие против своих хозяев.

— Что у немцев с резервами? — сухо спросил я, меняя тему.

Войцех оживился, почувствовав, что его не собираются расстреливать прямо сейчас.

— Пусто, пане! Ниц нема, никого не присылают! — зачастил он. — Комендант, герр Дикман, злой как собака. В гарнизоне все шепчутся, что там, на Востоке, страшная бойня. Русские прут! Всех нормальных солдат забирают на фронт. У коменданта остались только старые деды из охраны, тыловики, да мы…

Парнишка вдруг запнулся, облизал пересохшие губы и, понизив голос, произнес:

— Пане… нас таких много. В батальоне больше половины поляков, еще чехи есть, словаки. Мы этих эсэсманов… швабов проклятых… ненавидим! Они к нам как к дерьму относятся, всегда впереди себя под пули гонят. Хлопаки наши меж собой давно говорят… Если б мы точно знали, что русские партизаны нас не расстреляют, мы бы сами офицеров перерезали и в лес ушли! Пшепрашам, пане, клянусь, это правда!

Я задумался, машинально потирая подбородок. После мясорубки у Красного Берега, где мы чудом вырвались, отряд Белого понес тяжелые потери. Людей катастрофически не хватало. Бойцы измотаны, раненых много, а пополнения ждать неоткуда. Вливание свежей крови, пусть даже такой, специфической, могло бы здорово выровнять баланс сил. У этих парней есть немецкое оружие, боекомплект, знание немецких порядков и паролей. Если Войцех не врет, и в батальоне действительно зреет бунт, это наш шанс нанести удар изнутри.

Но решать такие вопросы сам я не имел права. Это уровень комбата.

Я поднялся, закинув автомат на плечо. Войцех сжался, ожидая приговора.

— Жить хочешь, Шиманский? — по-русски, медленно спросил я.

Он вряд ли понял сами слова, но безошибочно уловил тон. И снова отчаянно закивал.

— Игнат, вяжи ему руки, — скомандовал я. — Только не сильно жестко, чтобы идти мог. Забираем его с собой.

— Стёп, ты чего удумал? — нахмурился Игнат, подозрительно косясь на поляка. — В расход пустить его, и дело с концом. На кой ляд нам этот языкатый?

— Этот «языкатый» может нам полсотни стволов с боекомплектом в отряд привести, — мрачно ответил я. — Немцы фронт затыкают, тылы оголили, всякую шваль в гарнизоны посадили. У них там разброд и шатания. Ведем его к Белому. Пусть командир сам слушает и решает, что с этой польской пионерией делать.

Игнат недовольно хмыкнул, но спорить не посмел. Вытащил из своей торбы кусок пеньковой веревки, рывком поднял Войцеха на ноги и споро скрутил ему запястья за спиной. Парнишка не сопротивлялся, только затравленно озирался, явно не веря своему счастью, что он остался жив.

— Топай, мразь, — Игнат грубо ткнул поляка в спину стволом винтовки. — Только дернись мне или в сторону сунься — пришибу на месте, как собаку. Усёк?

Войцех, видимо, угадав смысл сказанного, закивал так рьяно, что едва не свернул шею.

В этот момент к нам неслышно подошел Мартын. Хмуро оглядел связанного пленника и перевел вопросительный взгляд на меня.

— Вот, языка взяли, — коротко ввел я его в курс дела. — Из гарнизона Бобруйска. Заливает, что у них там половина батальона таких же поляков, которые швабов ненавидят и в лес уйти готовы. Берем получается с собой, явно пригодится.

Мартын задумчиво кивнул, еще раз смерив сжавшегося Войцеха тяжелым взглядом.

Я оглянул наш временный привал. Да, поспать толком не получилось — так, передохнули пару часов, да и будет. Надо было двигаться дальше, но сначала хоть червяка заморить. На пустой желудок по лесам много не нашагаешь.

Народ уже зашевелился. Одна из бабок-беженок, крестясь, сунула мне в руку пару каменных сухарей и небольшой шматок пожелтевшего сала. Наши парни из отряда поделились вяленым мясом — жестким, как сапожная подошва, но сытным. Детворе, что жалась к матерям, раздали остатки вареной картошки, которая была у одного из дедов.

Пленного посадили поодаль. Войцех сидел со связанными руками и тоскливо, по-собачьи, провожал глазами каждый кусок, который мы отправляли в рот.

— Игнат, — позвал я. — Назначаешься к поляку персональным конвоиром. Головой за него отвечаешь. И это… дай ему пожрать чего-нибудь. Хоть сухарь выдели. Нам его еще тащить хрен знает сколько, а если от голода по дороге ноги протянет или идти не сможет — сам его на горбу попрешь.