Партизан. Партизанская зона (СИ), стр. 52
Он выдержал паузу и, глядя на карту, коротко подытожил:
— Как и условились, точку рандеву девка им называет ложную — у старого брода. Ваша задача остается в силе: перехватить батальон на марше, там, где Брожка впадает в Березину. На притоке. Встречаете из тени, проверяете на вшивость и отсутствие хвоста.
Белый мрачно кивнул. Повторять очевидное смысла не было — если среди шуцманов есть подсадные, засада немцев захлопнется на пустом месте у брода.
— Что с Филиппком? — спросил я. — Раз уж мы точно знаем про крысу.
— Оперативную игру мы продолжим, — холодно ответил особист. — Уберем его сейчас — немцы сразу поймут, что тайник засвечен, и наша прошлая деза пойдет прахом. Он нам еще пригодится живым и уверенным, что его не раскрыли. В нужный момент скормим ему слух, что готовим прорыв кольца на севере. Пусть своими ногами несет пустышку хозяевам. Немцы стянут резервы и будут ловить призраков, пока мы под шумок уводим батальон.
Я смотрел на испещренную пометками карту, а внутри все сжималось от напряжения. От того, как Белый с Тарасовым отработают в болоте, и от одной неизвестной девчонки-связной в Бобруйске сейчас зависели сотни жизней. Одно неверное действие, один промах — и мы умоемся кровью.
— Для Центра радиограмму готовить надо, — подал голос Белый, устало растирая перемазанные торфом руки. — Как операцию назовем?
Лебедев снова склонился над столом. Его палец медленно прочертил неровную линию от Бобруйска до наших лесных квадратов, словно прокладывая русло для невидимой реки.
— «Приток», — хлестко произнес особист. — Они вольются в наши отряды. И либо этот приток даст нам силы выжить, либо мы все вместе захлебнемся в этом болоте. За работу, командиры. Время пошло.
Весь оставшийся день мы вгрызались в болото. К вечеру гать довели до ума: увязали последние венцы, настелили плотный ряд жердей. Спины гудели, руки были сбиты в кровь, но дело сделали. Одну зенитку, надрываясь и по колено утопая в торфяной жиже, всё-таки перетащили на тот берег, на островок. Кузьма с Демьяном тут же её собрали, замаскировали лапником и взяли переправу под прицел. Вторую, как и договаривались, вкопали на сухой гриве, перекрыв ствол тропы к лагерю.
К вечеру тяжелая усталость начала отпускать людей. Солнце еще не скрылось за макушками сосен, заливая поляну густым, медовым светом. Воздух остывал, народ выдыхал, возвращаясь к своему тихому, почти домашнему быту.
Я сидел у землянки, привалившись спиной к теплому бревну, и невольно улыбался, глядя на возню у замаскированных костров.
Лиза и Аким взялись дрессировать наших собак. Аким, насупившись от важности, пытался заставить Грома подать лапу. Пес команд не понимал категорически: он просто заваливался на спину, подставляя пузо, и глупо скалился, требуя, чтобы его чесали. Зато трофейная Астра сидела рядом с Лизой как струна, внимательно ловя каждое движение девушки, и по короткому щелчку пальцев безукоризненно ложилась на мох. Контраст был уморительный.
Чуть поодаль, в тени разлапистой ели, Нина возилась с детьми, тут же рядом крутились и ее дети Глаши. Двое пацанов русоголовых погодков внимательно таращили на нее светлые глазенки. Нина что-то тихо им рассказывала, и попутно плела венки из папоротника. Самая младшая, крохотная Валюшка, крутилась рядом, то и дело звонко, заливисто смеясь, пока старшие братья сосредоточенно пытались связать жесткие стебли.
Мирная, щемящая сердце картина. На секунду даже показалось, что нет никакой войны, нет кольца егерей, нет крови и грязи.
Иллюзию резко разорвал звук.
Он пришел мерзким, трескучим стрекотанием, похожим на звук гигантской швейной машинки.
— Воздух! — истошно, срывающимся шепотом выдохнул дозорный с края поляны.
Лагерь мгновенно перестал существовать. Люди не издали ни звука. Все просто рухнули там, где стояли, сливаясь с землей, заползая под ветки, накрываясь плащ-палатками и серым сукном. Грома Аким утащил под телегу, Астра сама вжалась в мох, превратившись в невидимый холмик.
Я лежал под кустом орешника, осторожно раздвинув листья, и смотрел в небо.
Над самыми верхушками сосен, неестественно медленно, словно хищная оса, высматривающая жертву, выплыл немецкий корректировщик «Шторх». Он шел так низко, что я отчетливо видел огромную, остекленную со всех сторон кабину — настоящий летучий аквариум. Внутри, поворачивая голову в шлемофоне, сидел немецкий летчик-наблюдатель.
Самолет проплыл прямо над нашей поляной. Немец смотрел вниз, выискивая малейшее движение, дымок, блеск металла. Но маскировка была идеальной. Ничего не заметив, пилот потянул штурвал, и «Шторх» начал плавно закладывать вираж, ложась на крыло, чтобы уйти в сторону.
Я уже начал медленно выдыхать, когда за спиной раздался тонкий, срывающийся детский плач.
Нервы у малышей не выдержали. Рев низко летящего мотора прямо над головами оказался слишком страшным.
Я скосил глаза и похолодел. Глашины погодки запаниковали. Нина, с расширенными от ужаса глазами, бросилась их ловить, прижимая к земле.
— Тихо, мышата, тихо, сладкие мои, замрите! — отчаянно шипела она, хватая одного за рубашонку, подминая его под себя. Кто-то из подростков метнулся на помощь, сбив с ног старшего мальчишку и закрыв его своим телом.
Но маленькая Валюшка вырвались. Ополоумев от страха, не понимая, что такое маскировка, они с громким ревом бросились бежать через открытую, залитую солнцем прогалину к землянкам. Туда, где была их мать.
У входа в крайнюю землянку я увидел Глашу. Женщина стояла на коленях, наполовину высунувшись из-под маскировочной сетки. Ее лицо было белым как мел, губы беззвучно тряслись, а в расширенных глазах плескался такой парализующий, абсолютный ужас, что она не могла даже протянуть руки навстречу бегущей дочке. Она видела, как она бежит по открытому месту, и понимала, что означает тень самолета на траве.
«Шторх» отреагировал мгновенно.
Пилот краем глаза засек движение. Легкая машина клюнула носом, круто развернулась, едва не зацепив колесами макушки елей, и с воем мотора пошла на нас.