Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 51

— Рад за вас. Только на вид вы такие же одинокие, как мы в Фанкли.

Лиза отошла налить пива нетерпеливому посетителю. Маятниковая дверь подсобки открылась, и вышел Эдди: последние два часа ему предстояло работать одному.

— Прямо можно подумать, популярное заведение, — сказал он, оглядев бар.

— Справишься, — сказала Лиза, принимая деньги за пиво, и кивнула на деревенщину. — Будь поласковее с этим человеком.

— Я со всеми ласковый, — сказал Эдди.

Лиза ушла в подсобку, развязала фартук и надела пальто. Пришлось признаться себе: с самого утра всякий раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза, надеясь увидеть это уродливое горчично-жёлтое пальто. Может, он придёт в другой день. А может, нет. И так и так нормально. Она вышла через заднюю дверь на ещё мокрый после дождя тротуар.

У бордюра стоял оранжевый вольво.

— Ты же видишь, что пальто не подходит к машине, — сказала она. — Или ты дальтоник?

— Немного, — сказал он, открывая пассажирскую дверцу. — Подвезти?

Она сделала вид, что раздумывает.

— Ну как? — спросила она, когда они тронулись. — Нашёл то, что искал?

— Может быть, — сказал Боб.

— Может быть?

— Ага.

— Как бы то ни было, у тебя… словно полегчало на душе.

— Полегчало?

— Будто ты… не знаю. От чего-то избавился.

Он кивнул.

— Может быть.

— Много у тебя этих «может быть».

Он рассмеялся.

— Расскажи, как прошёл день.

И она рассказала. О человеке из Фанкли. О некоторых завсегдатаях. О Little Feat. И о том, как Юхан выучил уйму новых слов и теперь выдаёт их непрерывным потоком. Время от времени мужчина за рулём кивал. Иногда смеялся. Иногда только хмыкал. Порой о чём-то спрашивал, и казалось, ему действительно интересно. Говорить было легко, так легко, что, подумала она, надо следить за собой, как бы не сболтнуть лишнего. Но всё было хорошо, и она не ошиблась ни тогда в баре, ни в прошлый раз, когда он вёз её домой. Он понимал, о чём она говорит, понимал её простой, практичный и несентиментальный взгляд на вещи. Лиза знала: она может отпугнуть мужчин, которым нравятся мягкие, ласковые женщины, чувствительные и хрупкие, такие, о которых можно заботиться. Не то чтобы ей самой не требовалась опора в трудные минуты, но прежде всего ей нужен был человек, который уважал бы её и которого могла бы уважать она. Конечно, она ещё не настолько хорошо знала Боба Оза, чтобы судить, таков ли он. Знала только, что ей нравится… а что, собственно, ей в нём нравится? Что за всей его трепотнёй чувствуется честность, что он не пытается казаться кем-то другим. Из смелости это или просто от лени, она не знала, но ей нравилось. Нравилось быть рядом с ним. Вот и вся правда. И, чёрт возьми, для начала этого вполне достаточно.

Как и в прошлый раз, дорога до её маленького дома показалась слишком короткой.

— Узкий домик-вагончик, — сказал он.

Оба посмотрели на кухонное окно, где виднелся профиль её сестры Дженнифер. Лиза знала: та с головой ушла в какой-нибудь любовный роман.

— Ты этого ждёшь? — спросил он.

— Чего жду?

— Когда войдёшь и увидишь своего ребёнка: спит в постели, в тепле и безопасности. Для меня это всегда было лучшей минутой дня. Всё оправдывало. Всю эту тягомотину.

Она посмотрела на него. Помедлила.

— Часто об этом думаешь? — спросила она.

— Каждый день.

— Хочешь… зайти на него посмотреть?

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Ты серьёзно?

Она кивнула.

Лиза отперла дверь, и они сразу прошли на кухню, где она познакомила Боба с сестрой и велела той читать дальше: Боб ненадолго. Потом сделали несколько шагов до спальни и открыли дверь. Свет упал на маленькую кровать. Её трёхлетний сын в бледно-голубой пижаме крепко спал. Одна ручка сжата в кулачок, большой палец торчит, словно он голосует у дороги. Рядом на одеяле лежала «Радика 20Q». Лиза услышала, как Боб втянул воздух, будто собирался что-то сказать, но так ничего и не сказал.

Через несколько мгновений они снова закрыли дверь.

— Спасибо, — сказал он, когда они стояли на крыльце.

Лизе захотелось его обнять, но она удержалась.

Боб смотрел на Лизу, стоявшую в дверях. Ему захотелось её обнять, но он удержался.

— Спокойной ночи, — сказал он и с коротким неловким поклоном повернулся и пошёл к машине.

— Знаешь что, Боб Оз?

Он остановился и обернулся.

— Что?

— Ты не волк в овечьей шкуре. Ты овца в волчьей.

Он медленно кивнул и улыбнулся.

— Надо будет подумать.

И думал, пока ехал под «On Parole» — овечью поп-песенку в волчьей шкуре хард-рока. Маскировка. Что-то в этом было. Не о нём — о Томасе Гомесе. Возможно, в глубине души порядочном, трудолюбивом семьянине, который облачился в шкуру бандита, хладнокровного убийцы, перенял его ритуалы. Пусть одиночество свело его с ума и он страдал тем, что Элис назвала яростью покинутого, — но способен ли человек настолько преобразиться? А если нет, почему никто не разглядел овцу в волчьей шкуре?

Два часа спустя, сидя на диване в своей квартире и открывая третье и последнее пиво, он всё ещё прокручивал в голове одни и те же мысли: кто такой Томас Гомес?

Где Томас Гомес?

Кей Майерс смотрела в потолок над кроватью, словно трещинки в краске были картой, по которой можно найти его убежище. Слушала, как в соседней квартире занимаются любовью, словно крики могли что-то ей подсказать. В голове крутились разрозненные мысли. Птичка миссис Уайт. Костюм Теда Спрингера в тонкую полоску. Бас Уокера. Мужчина в порнокинотеатре с подарком для дочери. Звонок Боба Оза с просьбой достать материалы дела Перес, убийство девяносто пятого года. Была ли тут какая-то закономерность? Что-то, что она должна была заметить и что позволило бы точно предсказать его следующий ход? Она посмотрела на часы. До открытия съезда на стадионе «Ю-Эс-Банк» двенадцать часов. Зачем вообще об этом думать? Это больше не её ответственность. Теперь Гомес — проблема Спрингера и Хансона. Она звонила женщине из Сидар-Крика, сообщившей о Гомесе, но та не ответила. Кей решила съездить туда с самого утра и вычеркнуть этот пункт из списка. А сейчас надо спать. Пара за стеной затихла. Кей завидовала тому, как они занимались любовью. Тому, что проснутся вместе. Давно уже в её постели никого не было — ни мужчины, ни женщины. Она почувствовала, как матрас прогнулся в ногах, а через секунду кошка прижалась к ней, словно прочла её мысли. Кей закрыла глаза и погладила её по голове. Подумала о маляре. О том, как маска, из-за которой видны только глаза, позволяет додумать всё остальное как угодно. Создать собственного воображаемого человека. Что он хотел показать ей в воскресенье? Она ненадолго задумалась, потом мысли пошли дальше. Кто такой Перес? Что знает Боб — если вообще что-то знает, — чего не увидели ни она, ни кто-либо ещё?

Зазвонил телефон на прикроватной тумбочке. Она посмотрела на экран и узнала номер.

— Да, Фортуне?

— Прости, что так поздно, Майерс. Я в больнице «Ридженси», стою у морга.

Марко Данте, подумала она. Он умер.

— Скорая привезла сюда тело из «Риальто», через несколько часов после того, как мы оттуда ушли. С нами не связались, потому что ничего подозрительного в смерти не увидели. Не в первый раз полный мужик за пятьдесят умирает от инфаркта или чего-то такого за просмотром порнухи. Но потом сделали предварительный токсо… э… токсилогический…

— Токсикологический анализ, — сказала Кей.

— Ага. И нашли следы… погоди, я тут записал. Тетродотоксина. Вроде тот же яд, которым травятся, если съедят неправильно приготовленную японскую рыбу.

— Фугу.

— Чего?

— Японский иглобрюх.

— Ага. Я и спросил, не думают ли они, что он ел рыбу прямо в кино. Но хоть от этой штуки и верная смерть, действует она, оказывается, медленно. Так что яд мог попасть в организм за несколько часов до того, как он что-то почувствовал. А поскольку это не та рыба, которую готовят дома на кухне, я решил: одному ресторану теперь крепко достанется. Но сейчас проверил мужика, увидел, что за ним числится, и сразу позвонил тебе.