Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 50

— Боб, пожалуйста, не начинай опять… — Голос у неё охрип.

— Я не начинаю, — сказал он. — Я не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял семью, их застрелили. Я пытаюсь понять, могло ли одно только одиночество заставить его мстить за их смерть.

Она дважды моргнула.

— Продолжай, — сказал Боб.

Она сглотнула. Снова посмотрела на стену над его головой.

— Это травма, — сказала она. — Травма, не одиночество. Травма возникает, когда теряешь человека, с которым собирался прожить всю жизнь. Когда это было не просто ожиданием, а убеждённостью. Тем, на чём строилась вся твоя жизнь. Тем, что было для тебя всем. — Она опустила глаза и встретилась с ним взглядом. — Травма — это рана. Но одиночество, которое приходит вместе с ней, приковывает тебя к травме. Иногда появляются телесные симптомы. Часто — нестерпимые боли, которые идут вдоль позвоночника вниз, к животу. — Она положила руку себе на живот. — Тебе хочется исчезнуть, но тело словно замерзает и ты просто не способен согреться теплом окружающих.

— Замолкаешь, замыкаешься в себе?

— Или впадаешь в ярость. Все реагируют по-разному. Но у многих возникает чувство: надо сделать что-то радикальное. Травматическая память движется по кругу. То есть когда происходит что-то, напоминающее о прежней травме, может пробудиться ярость. В данном случае — ярость покинутого. Всё, что уже случалось, случается снова. Вся тяжесть прежних переживаний вторгается в настоящее. До этой минуты застывшее горе взрывается жаждой мести. Насилие, вызванное травмой, часто бывает предельным. Люди в исступлении наносят удары ножом, глумятся над телом, нередко проявляют садизм.

Боб медленно кивнул.

— Ярость покинутого.

— Так это называется у специалистов.

— Спасибо. — Он повертел в руках пустой стакан. — Элис, тебе когда-нибудь… — Он замолчал.

— Да? — сказала она.

— Ты когда-нибудь меня боялась?

Элис склонила голову набок.

— Нет. Но как психолог я знаю: люди обычно переоценивают свою способность предсказать реакцию близких, особенно переживших травму. Может быть, я сейчас совершаю именно эту ошибку. Учитывая, что ты иногда бываешь агрессивен, принимать тебя вот так, одной, здесь, где столько воспоминаний, — определённо не по правилам.

Боб криво улыбнулся.

— Хочешь сказать, бояться надо бы, но ты не боишься?

Она кивнула.

— Наверное, я больше боюсь того, что ты можешь сделать с собой, чем со мной. Скажи… — Теперь замолчала она.

— Да?

— Тебе становится лучше, Боб?

— Лучше? О, ещё как. — Боб улыбнулся, понимая, что, сожми он стакан чуть сильнее, тот лопнет. — Самое худшее позади. Я смирился с тем, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила: рациональное сознание забывает то, что ему больше не нужно. Это правда. Я чувствую, как с каждым днём всё меньше думаю и о тебе, и о Фрэнки. А теперь, когда избавлюсь от дома, всё, увидишь, пойдёт ещё лучше. Словно ничего этого… — Он показал на фотографии на холодильнике. — …никогда и не было. Как думаешь? — Он улыбался так, что болели уголки рта, а сквозь слёзы её лицо расплывалось, теряло очертания. Казалось, кожа горит. — Но есть у меня в мозгу и другая часть, не такая разумная и сообразительная, которая не умеет забывать, хотя знает, что надо бы.

Элис кивнула.

— Может быть, нам и не нужно забывать, Боб. Может быть, нужно беречь хорошие воспоминания и учиться жить с теми, что похуже. И… жить дальше.

Замешкалась она лишь на мгновение, но Элис была для Боба как песня, которую он знал наизусть. Он сразу понял: эта пауза, пусть и короткая, что-то значит. И вдруг понял что.

— Жить дальше? — сказал он.

И приготовился выслушать то, что должно было прозвучать. Ведь он, конечно, заметил это сразу, едва вошёл: она выглядела точно как тогда.

Элис обхватила пальцами чайную чашку и опустила в неё взгляд.

— Да, я… — Она словно собралась с духом, потом подняла глаза и посмотрела прямо на Боба. — Я беременна.

Боб кивал и кивал, голова ходила вверх-вниз, как у той собачки на полке под задним стеклом родительской машины.

— Поздравляю, — сказал он сдавленным, хриплым голосом.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Нет, я серьёзно, — сказал он. — Я… рад за тебя.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Конечно, — сказала она.

Они смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она осторожно улыбнулась в ответ.

— Боялась мне сказать? — спросил он.

— Немного, — сказала она. — Значит, всё нормально?

— Да, всё нормально.

Он задумался. И правда нормально. Даже больше. Он чувствовал… да, облегчение. Элис снова беременна, и почему-то ему казалось, будто теперь на его совести на одну жизнь меньше. Прежде он никогда так не думал, не представлял, что может так инстинктивно отозваться на новость, которая лишь ещё дальше отдалит её от него.

— Девочка или мальчик? — спросил он.

— В понедельник идём на УЗИ. Наверное, тогда и узнаем.

— Здорово. — Боб всё ещё кивал. Если долго так продолжать, голова, пожалуй, отвалится. — Спасибо, что поговорила со мной, Элис. Спасибо за… да, в общем, за всё. Пойду я.

Они попрощались, не прикоснувшись друг к другу. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в холодную осеннюю ночь, шаг словно стал легче. Но потом словно маятник качнулся у него в груди, прошёлся по сердцу, и на миг он застыл у машины, согнувшись от боли. Потом маятник качнулся в другую сторону, и Боб уехал под идиотски весёлую «On Parole» группы Motörhead, выкрутив звук на полную и подпевая, пока по щекам текли слёзы.

Рыба, октябрь 2016

Бетти Джексон заперла кассу и уже шла к выключателям, чтобы погасить вывеску «Риальто», когда из аппаратной по крутым ступенькам спустился киномеханик Мел.

— Там в зале ещё один сидит, — сказал он, крепко держась за перила.

Мел был всего на пару лет моложе её и недавно перенёс операцию по замене тазобедренного сустава.

— Понятно, — сказала Бетти. — А ты ему не крикнул, что мы закрываемся?

— Крикнул, но, по-моему, он спит.

Они вместе вошли в зал.

Она узнала чернокожего в красной шляпе. Окликнула бы по имени, но имени не знала, никогда с ним не разговаривала, хотя он сидел здесь почти каждый день, обычно по несколько часов. Иногда был единственным зрителем. Когда оставался один, она слышала, как он говорит по телефону, словно это его офис. Но сейчас, похоже, уснул: подбородок упёрся в грудь, поля шляпы скрывали лицо.

Бетти пошла к нему по ряду, а киномеханик, который вообще-то вызвался идти первым, будто какой-нибудь джентльмен, пристроился следом. Одна рука мужчины лежала на толстом бедре. Она накрыла её своей и легонько потрясла. Шляпа свалилась. Бетти громко вскрикнула и отшатнулась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко раскрыты и совершенно белы. Хотя испугалась она не этого: её собственный муж тоже иногда спал с открытыми глазами, откинув голову. И не раскрытого рта, где в зубах поблёскивали крохотные вкраплённые бриллианты. Дело было в руке. Холодной, как мрамор.

После полудня в баре «Берни» народу было больше обычного, а вечер и вовсе удался. Лиза чуть приглушила «Dixie Chicken» группы Little Feat, чтобы расслышать подвыпившего пожилого мужчину за стойкой, на вид довольно неприкаянного. Он рассказывал, что приехал в большой город из городка Фанкли, в четырёх часах езды к северу, на завтрашний съезд Национальной стрелковой ассоциации.

— Для деревенщины вроде меня тут всё непривычно, — сказал он с робкой улыбкой. — В Фанкли пять жителей. Все живут поодиночке, каждый в своём доме. Одиноко бывает. Хоть я среди них единственный мужчина.

— Да, вам, наверное, лучше жилось бы в Миннеаполисе, — сказала Лиза, показывая другому посетителю, что сейчас примет заказ.

— Это почему? — спросил деревенщина с искренним любопытством.

— Ну, — сказала Лиза, пытаясь придумать хороший ответ, — нас… э… хотя бы признали самым здоровым городом страны.