Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 67

— Понимаю, о чём ты, — говорит Боб с кривой улыбкой.

— А ты что думаешь о любви?

— Что я думаю о любви? Думаю… — Он чешет за ухом. — …что иногда, среди всех маленьких любовей, приходит большая. Но на радаре она не обязательно выглядит такой уж большой, так что надо быть начеку. И ещё: маленькая любовь иногда может вырасти, если как следует о ней заботиться и питать её.

Я долго смотрю на него.

— Так ты подкатывал к девчонкам, когда был Бобом-на-одну-ночь?

Боб громко смеётся.

— Боб-на-одну-ночь был свиньёй. Но с принципами: слова «любовь» он никогда не произносил. Право говорить его заслужил только новый Боб.

Дверь мастерской открывается, входит молодой человек в синем фартуке, стягивает латексные перчатки и здоровается. Его зовут Алан, он новый владелец магазина, и из нашей переписки я знаю: когда он окончил курс таксидермии в Айове, на курсе было всего три студента. Но в будущее своего дела он смотрит с оптимизмом, считает, что клиенты возвращаются. Мы договорились, что он покажет мне, как Майк Лунде сделал маску. Он ведёт нас в мастерскую, где на стойке закреплена оленья голова. Алан объясняет: с человеческой головой процесс мало чем отличался бы. Я делаю заметки, а он показывает, как вначале острым ножом делают Y-образный разрез на затылке.

— Всегда режешь изнутри наружу, чтобы не срезать шерсть. Потом… — Он поднимает обыкновенную плоскую отвёртку и объясняет, что её вставляют под кожу и продвигают дальше, и кожа понемногу отделяется от черепа.

Я вижу, что Боб думает о Майке.

Алан объясняет, как перерезает слуховой проход, заворачивает кожу вверх на голову, потом переходит ко рту, отделяет кожу от дёсен и снова отгибает её. Затем он вдавливает указательный палец в глазницу снаружи, большой — изнутри и подрезает острым ножом, стараясь не оставить уродующих следов, заметных снаружи.

Боб выходит из комнаты. Я извиняюсь и иду за ним, оставив заметки.

Мы стоим на улице.

— Иногда жалею, что бросил курить, — говорит Боб, переминаясь на тротуаре. Воздух сегодня холодный и резкий, как в начале миннесотских зим, о которых я слышал, но сам ещё не переживал.

— О чём ты думаешь? — спрашиваю я.

— Думаю, почему человек хочет убивать, если ни убийство, ни чужие страдания уже не вернут ему любимых.

— Ты спрашиваешь себя об этом, потому что не понимаешь?

— Нет. Потому что я и сам такой. Когда погибла Фрэнки, мне хотелось, чтобы её кто-нибудь убил. Тогда было бы кому отомстить.

— Думаешь, это облегчило бы боль?

— Да. Немного. Почему мы так устроены? Зачем бороться за то, что уже потеряно?

— Хм. Может, так учит эволюция? Если просто проглатывать потери и давать силам зла полную волю, всё будет повторяться снова и снова. Поэтому мы боремся за будущее, в котором нам, может быть, дадут ещё один шанс.

— Очень наивно.

— Наивно или оптимистично. Во всяком случае, лучше апатии и тихой покорности.

— Значит, твоя книга будет оправданием жестокой мести?

Я качаю головой.

— Я просто хочу рассказать историю о том, как хорошие люди становятся чудовищами. Какое-то короткое время Майк, наверное, был самым известным серийным убийцей во всех Соединённых Штатах. Потом опять стрельба в школе или кто-то мстит на прежней работе, очередная новость, где жертв больше, чем здесь, — и Майка забывают. И, как ни странно, из этого может получиться более сильная и универсальная история.

— В каком смысле?

На другой стороне улицы я вижу пожилую женщину, которая только что что-то купила у тележки. Тележку я заметил из-за рекламы хот-догов «Амбассадор», о которых я мечтал мальчишкой, отсчитывая месяцы и недели до следующей поездки в Миннесоту.

Она купила два хот-дога.

— Джек Лондон, как ты наверняка знаешь, был не только писателем, но и журналистом, — говорю я. — Он говорил, что вымысел правдивее факта. И лучшее, что можно сделать с фактами, — придать им вид вымысла.

— Ты это и собираешься сделать?

Я пожимаю плечами и смотрю, как пожилая женщина наклоняется к бездомному, сидящему на тротуаре спиной к стене. Она даёт ему один хот-дог, выпрямляется, они обмениваются несколькими словами, она чему-то смеётся и идёт дальше.

— По крайней мере попытаюсь, — говорю я. — Наверное, только это и придаёт хоть какой-то смысл.