Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 49

Боб посмотрел на пару за соседним столиком. Их дочь была немногим старше Фрэнки.

— Поэтому ты выбрал это место для встречи, Майк?

— Вообще-то оно по дороге домой, но, может быть. Наверное.

— И что это место должно мне показать?

— Что им мог оказаться ты или я. В тот вечер ты мог сидеть здесь со своей семьёй, Боб.

Боб Оз отодвинул смятый стаканчик и застегнул пальто.

— Завтра в половине второго буду у тебя в магазине, Майк. Может, он всё-таки придёт.

— Зачем, если знает, что идёт прямо в засаду?

— Не знаю. Есть такой тип убийц. Мы называем их мотыльками.

— Мотыльками?

— Их словно тянет к расследованию убийства, которое они совершили. Они появляются на месте преступления или на похоронах. Пытаются сблизиться с детективами, которые ведут дело. Ходят в те же бары, неподалёку от полицейского участка. Как мотыльки, которые не могут не лететь на огонь, хотя знают, что рискуют спалить себе крылья.

— Думаешь, Томас из таких?

— Не знаю. Утром я разговаривал с человеком, который считает, что иногда нам хочется, чтобы нас поймали. Может, Томас понимает: игра почти окончена. Может, в глубине души просто хочет, чтобы всё завершилось.

Сев в машину и проводив взглядом универсал Майка, который выехал на Ист-Лейк-стрит и исчез на юго-западе, Боб достал телефон и позвонил. Почти ожидал услышать сигнал, а потом голосовое сообщение с требованием больше ей не звонить. Но она ответила уже после второго гудка.

— Привет, Боб.

Пустынное место, сентябрь 2022

Священник Миндекиркен, Юн Эрланд, встречает меня в вестибюле, соединяющем саму церковь со служебными помещениями. Когда перед отъездом из Норвегии я позвонил ему и рассказал о книге, которую пишу, он ответил, что моего двоюродного брата не знал, только дядю, и мне лучше поискать другой источник. Но, узнав, что я изучал богословие, и услышав мой намёк, что на эту книгу меня вдохновили детские воспоминания о Миндекиркен, всё-таки согласился встретиться. Юну Эрланду на вид за семьдесят, и говорит он на том же норвежском диалекте, что и я. Неудивительно: норвежский Библейский пояс, как и американский, находится на юге страны. Но в его речи встречаются слова, давно вышедшие из употребления на родине. Он приветлив и открыт, как и положено по должности, — американская открытость, похоже, отчасти стёрла традиционную скандинавскую сдержанность. Он показывает мне церковь. Миндекиркен в основном такая, какой я её помню. Большая, но строгая, как и положено лютеранской церкви. Из нового, насколько я могу судить, только кондиционер. Он предлагает поговорить в кабинете. По дороге мы проходим мимо норвежского флага и фотографий норвежских короля и королевы — лестно молодых. Вместе с подарками, привезёнными прежними гостями из Норвегии, всё это придаёт церкви странную музейную атмосферу, одновременно успокаивающую и немного тревожную. В кабинете Юн Эрланд рассказывает, что виделся с моими родственниками только на богослужениях. Их по-прежнему проводят дважды каждое воскресенье: в девять на норвежском — обычно собираются человек сорок-пятьдесят — и в одиннадцать на английском, когда рассчитывать можно от силы на пятнадцать-двадцать прихожан. Он сообщает, что дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд. Это я уже знаю.

— Что люди говорят о моём двоюродном брате после всего, что случилось? — спрашиваю я.

— Вы имеете в виду его посмертную репутацию? То, что он оставил после себя?

— Я имею в виду: его считают героем?

Юн Эрланд приподнимает бровь, явно удивлённый.

— С чего бы? Всё закончилось чудовищной трагедией. Самое хорошее, что можно сказать о вашем брате: несчастная заблудшая душа.

— Это один из взглядов… — начинаю я.

— Нет! — говорит Юн Эрланд. — Это истина. А истина, как всем известно, одна.

Я смотрю на него.

— Истина одна, — повторяю я.

И в ту же секунду вспоминаю, почему никогда не смог бы стать священником.

Ярость покинутого, октябрь 2016

Когда Боб подъехал к дому, уже стемнело, но дождь кончился. Он позвонил. Услышал шаги внутри. Узнал шаги Элис. Знал, какие на ней тапочки, и знал, что она будет в белом свитере из ягнячьей шерсти, который всегда надевала в холод.

Она открыла дверь. Улыбнулась. И ему показалось, что перед ним всё та же прекрасная Элис: волосы собраны в узел, выбившиеся медово-светлые пряди касаются уголков рта. Только морщинки у глаз стали заметнее.

— Входи, — сказала она.

— Спасибо, — сказал он, стараясь не думать, как странно, когда тебя приглашают войти в собственный дом. — И спасибо, что согласилась меня принять.

Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не гадать, не убрала ли она с этого самого крючка куртку Стэна перед тем, как он позвонил в дверь.

Она повела его на кухню. Он заметил, что к ней вернулись привычные очертания Элис: снова округлились формы, на костях прибавилось плоти. Всё это говорило ему, что она чувствует себя хорошо. Сразу после смерти Фрэнки она резко похудела, а потом так быстро набрала вес, что стала похожа на раздутую копию самой себя. И снова похудела. Словно перебрала весь набор расстройств пищевого поведения, известных ей по пациентам. А может, дело было в таблетках.

Они сели на свои обычные места по разные стороны кухонного стола. Она обхватила пальцами большую чайную чашку. Сколько раз он видел её вот так, греющей руки, чуть ссутулившейся? Он заметил, что фотография Фрэнки по-прежнему висит на холодильнике. А рядом — снимок, где они втроём: Фрэнки, Боб и Элис.

— Что-нибудь выпьешь?

— Воды, — сказал он и встал. Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и, не оборачиваясь, сказал:

— Прости, что вёл себя как идиот. Я хочу поскорее подписать бумаги, чтобы ты не просто жила в этом доме, а стала его хозяйкой и по документам.

— Что? — сказала она, словно шум воды заглушил его слова.

Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив неё.

— При одном условии.

Она настороженно посмотрела на него.

— При каком?

— Снизим цену.

— Снизим? Ты не хотел сказать — поднимем?

— Нет, снизим. Если оставим нынешнюю оценку, даже ты не потянешь кредит.

— Но…

— Если потом Стэн-Чувак захочет выкупить долю, ты, конечно, сможешь мне доплатить.

Боб посмотрел на её недоверчивое лицо и одним долгим глотком осушил стакан. Когда ставил его на стол, понял: она поверила. Глаза у неё блестели. Плечи чуть дрогнули, словно ей захотелось накрыть его руку своей.

— И ещё кое-чего я от тебя хочу, — сказал он.

— Чего?

— Объясни мне одиночество.

— Одиночество?

— С профессиональной точки зрения.

— Тебе одиноко?

— Я прошу объяснить одиночество, а не меня.

— Хорошо.

Она скрестила руки, глубоко и спокойно вздохнула и устремила взгляд куда-то чуть выше его головы, как всегда, когда сосредоточивалась. Он ждал. Как ждал у её квартиры перед первыми, до смешного старомодными свиданиями. У её работы, когда они стали парой. Под дверью ванной, когда уже жили вместе, а она собиралась на вечеринку. У родильной палаты, когда родилась Фрэнки. Ожидание Элис связывалось у него со счастьем: он ждал чего-то хорошего. Но больше ждать не придётся. Теперь он это знал. Ждать больше нечего.

— Язык, которым мы описываем одиночество, довольно беден, — медленно начала она, словно нащупывая путь. — Прежде всего есть экзистенциальное одиночество. Понимание, что тебя забросили в этот мир и что ты, я, все мы в конечном счёте одиноки. А есть межличностное одиночество. Отсутствие чувства общности, когда тебе одиноко даже среди друзей. Ты словно внутри пузыря, а остальные где-то далеко-далеко, потому что эмоционально ты совсем в другом месте.

— Расскажи об одиночестве, когда самых важных людей в твоей жизни больше нет, — сказал Боб. — Любимый человек. Дети.

Словно он нажал на кнопку. Губы её скривились, на глаза сразу навернулись слёзы.