Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 44

— Выключите фильм и включите свет в зале, — сказала полицейская.

— Без ордера на обыск я не могу… — Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. За её спиной уже стояли трое полицейских в форме, все с оружием наготове. Бетти нажала кнопку переговорного устройства — ещё одной реликвии семидесятых — и вздохнула, словно такое случалось каждый день, хоть и вызывало сожаление:

— Мел, останови фильм и включи свет. Полиция пришла.

Кей толкнула дверь в зал ногой, продолжая держать пистолет обеими руками. На записи камеры у Гомеса вроде бы ничего в руках не было, но это ещё не значило, что он безоружен. Стоя в задней левой части зала, она успела заметить на экране бледную волосатую пару, самозабвенно предававшуюся своему занятию, а потом переключила внимание на редкие мужские силуэты среди сотни почти пустых кресел.

— Полиция! — крикнула она во весь голос. — Всем оставаться на местах!

В эту самую секунду фильм начал замедляться, шлепки и сладострастные стоны стали ниже и тише, словно участники вдруг потеряли интерес. Но зрители, как ни странно, никак не отреагировали. Ни недовольного ворчания, ни криков досады или злости. Зато в темноте, в те две секунды между выключением проектора и включением верхнего света, Кей заметила движение. Справа от экрана в зал скользнул прямоугольник света. Открылась дверь. Над ней зелёная надпись: «ЗАПАСНЫЙ ВЫХОД». Потом дверь закрылась.

Кей отреагировала мгновенно. Побежала вниз по ступенькам, Хансон — за ней. Пронеслась между первым рядом и экраном, мимо мужчины, всё ещё пытавшегося застегнуть штаны, толкнула дверь запасного выхода и вывалилась на дневной свет.

Мельком увидела спину, исчезавшую за углом дома. Бросилась следом. За угол, в переулок, за следующий угол — и снова та же исчезающая спина. Бежала. Бежала, как когда-то по переулкам вокруг старого дома в Энглвуде. Убегала от других детей. Бегала в школу и обратно. Бежала, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать и отец вломился в дом украсть деньги, но она оказалась проворнее: выхватила мамины деньги из-под кровати и выпрыгнула в окно. Бежала, а отец бежал следом. Бежала изо всех сил, но чувствовала, как он, словно неуклюжий зомби, её нагоняет. А когда добежали до собачьего двора за домом Дженкинсов, он был уже совсем рядом. Она чувствовала, как пальцы хватают её за подошвы, пока перебиралась через сетчатый забор, к счастью, высотой всего в шесть футов. Будь выше, она бы не смогла: ноги у неё были сильные, но руки — тонкие и слабые. И всё-таки смогла. Когда приземлилась по ту сторону, из будки выскочил пёс, похожий на помесь питбуля с немецкой овчаркой, рыча и брызгая слюной. Оскалившись, бросился на чужака. Не на неё, которая так часто заглядывала по дороге из школы и угощала его чем-нибудь из коробки с обедом, а на сетку и мужчину по ту сторону, угрожавшего ей. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай слышала поток проклятий, от которых пыталась отгородиться. Ведь хотя она знала, что отцу до безумия нужна доза, и ненавидела его, слова были как кислота: прожигали кожу, и смыть их было нельзя. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны забора, а между ними чужой пёс. Она плакала. Слышала, как отец сменил тон и принялся выпрашивать деньги, а когда не помогло — сдался и тоже заплакал. В доме Дженкинсов зажёгся свет, и отец развернулся и убежал. Странно: потом, вспоминая детство, она не могла припомнить ни одного случая, когда чувствовала бы такую близость к отцу, как в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.

Кей снова потеряла из виду спину бегущего впереди, но услышала треск. Так человек прыгает на деревянный забор. Выскочила из-за угла, увидела — точно, участок обнесён забором из досок — и мельком заметила руки, исчезнувшие по ту сторону. Подгадала шаг и прыгнула. Зацепилась кончиками пальцев за верхний край, попыталась подтянуться, но сорвалась и упала. Пока поднималась, чуть поодаль снова затрещало. Другой забор. Ругань. Должно быть, повыше. Подбежал Олав Хансон с перекошенным лицом.

— Через следующий он не может перелезть, — сказала Кей. — Если переберёмся через этот, он наш! Подсади меня.

— Мне проще его взять, — сказал Хансон. Убрал пистолет в наплечную кобуру, примерил к забору свои шесть футов четыре дюйма, ухватился за верх и попытался подпрыгнуть. Едва оторвался от земли. Со стоном боли осел на доски.

— Чёртово колено, — прошипел он сквозь зубы. В голосе было столько отчаяния, что Кей на миг его почти пожалела. Заметила у стены дома хлипкий фруктовый ящик, вытряхнула из него цветочные горшки и поставила к забору на торец.

— Я сам! — сказал Хансон. Оттолкнул Кей и встал на ящик. Оказался так высоко, что, поняла Кей, уже видел, что за забором. Вдруг ящик затрещал и зашатался.

— Держи! — крикнул Хансон Кей, вытаскивая пистолет.

— Держу, да перелезай ты уже, чёрт возьми!

— Не шатай! У него пистолет!

Кей пригнулась и навалилась на ящик. Тут Хансон быстро выстрелил три раза подряд.

— Не стреляйте! — донеслось с той стороны. — Ради бога, не стреляйте!

Кей отступила и пнула ящик. Он опрокинулся, а вместе с ним и Хансон.

— Какого хрена? — прорычал он, лёжа на земле.

Кей поставила ящик и забралась на него. По ту сторону был двор, зажатый со всех сторон. Она ухватилась за верх забора, перебросила тело и приземлилась на четвереньки, как кошка. Достала пистолет, дважды крикнула: «Полиция!» — и пошла к дрожащему мужчине, который сжался у деревянного забора прямо под граффити «Чёрные волки». Обеими руками он прикрывал голову.

— Полиция! — повторила Кей, держа его на мушке. — Руки покажи! Живо!

Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но голову по-прежнему вжимал в плечи.

— Покажи лицо! — Кей остановилась в шести футах от него: достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить, если он нападёт, и достаточно близко, чтобы наверняка не промахнуться.

Мужчина поднял голову. По щекам текли слёзы.

— Пожалуйста! — всхлипнул он. — Смилуйтесь, и Господь смилуется над вами!

Кей смотрела на него. Узнала сразу, хотя видела это лицо только по телевизору и на снимках. Тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в полицейской машине. Ответили сразу:

— Фортуне.

— Майерс. Ты ещё контролируешь зал?

— Ага.

— Хорошо. Никого не выпускай, понял?

— Не взяли его?

— Взяли. — Она набрала воздуха. — Только это не он.

— Не Гомес?

— Нет, это… — Она снова посмотрела на лицо. Белый мужчина за пятьдесят, мальчишеский чуб, большие очки, какой-то блестящий костюм. Не то чтобы она часто смотрела телепроповедников, но это лицо было почти так же известно, как лицо Джима Бейккера 12. — Другой. Сейчас вернёмся.

Она присела перед мужчиной на корточки.

— Если обыщу вас, найду оружие?

Мужчина покачал головой.

— Верю, — сказала она. — Но неподчинение приказу полиции во время рейда на незаконный киносеанс — уголовное преступление. Вы ведь это знаете? Или не знаете, пастор?

Кадык мужчины заходил вверх-вниз, на лице был ужас. Но стоило ему открыть рот, слова полились потоком.

— Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, даровал нашим сердцам силу и милосердие, чтобы прощать. Я послан на землю творить дело Божье. Как Иисус Христос, Спаситель наш, я иду к грешникам туда, где они грешат. — Тот же елейный, нараспев, почти гипнотический голос, который так претил ей с телеэкрана. — Но мы знаем: не все поймут и постигнут это. Поэтому умоляю вас отпустить меня и не упоминать моё имя в… э… средствах массовой информации, чтобы я мог продолжить служение Богу. И сегодня вечером я вспомню имена вас обоих, добрых граждан, в молитвах и беседах с Господом нашим. И Он отворит вам врата рая.

— Спасибо, но я неверующая, пастор.

— Н-неверующая? Понимаю. А как насчёт более ощутимого вклада в вашу работу? У нашей церкви есть средства.