Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 38

Боб подошёл к кофеварке, налил себе ещё чашку, снова сел и молча смотрел, как Майк работает. Посмотрев на глаза собаки, он понял: Майк наконец нашёл нужную пару. И ему пришло в голову: может, бросить полицию и выучиться на таксидермиста? Делать чучела из того, что больше всего хочется сохранить в своей жизни. Из того, что любил.

— Майк?

— Да?

— У тебя бывали неприятности из-за женщин?

— Нет.

— Никогда?

— Нет. Вернее, да. Летом, когда мне было двадцать два.

— Значит, их у тебя было немного?

— Наверное.

— Сколько?

— Две.

— Две?

— Мы с женой начали встречаться в пятнадцать лет. А в двадцать два я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в Миннеаполисском колледже искусств и дизайна, на скульпторов. Я был застенчивый, но в этом вопросе придерживался твёрдых правил, поэтому сначала расстался с будущей женой, а потом уже пригласил ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали встречаться, и следующие два месяца я учился отличать влюблённость от любви. Думаю, она тоже поняла разницу, так что расстались мы без особых драм. И, к счастью, моя будущая жена согласилась принять меня обратно.

— И это все твои неприятности с женщинами за всю жизнь?

— А та девушка была всего второй.

Они рассмеялись.

— А ты у жены, надо полагать, единственный?

— Нет, — сказал Майк. — У неё был ещё один. По крайней мере, я знаю об одном. Ей тогда было, кажется, двадцать пять. Норвежский писатель: она познакомилась с ним, когда он выступал в публичной библиотеке Хосмер. Знаешь, та маленькая старая библиотека в Паудерхорне. Втрескалась в него по уши. Говорит, потому что он читал им по-норвежски: в нас, мол, живёт скрытая тоска по родному языку предков.

— Она сама рассказала или ты узнал?

— Сама рассказала.

— И как ты отреагировал?

— Записался на курсы норвежского.

Боб рассмеялся, а Майк театрально поднял руку и продекламировал:

— Вудан-сто-деттиль-по-сетерен-ида?

— Что это значит?

— Как сегодня дела на хуторе?

— И помогло?

— Ещё как. По-моему, наш первенец появился на свет благодаря этой фразе. Правда, подозреваю, она подумала, что это значит совсем другое.

Оба рассмеялись.

— Как бы там ни было, ты за неё боролся, Майк.

Лунде пожал плечами.

— Боролся, боролся… Через какое-то время мы поняли: нам обоим повезло, с первого раза попали в яблочко. Мы созданы друг для друга.

— Счастливый ты человек.

— Уж я-то знаю. А ты?

— Я?

— Когда мужчина спрашивает другого мужчину, бывали ли у того неприятности с женщинами, обычно это значит, что у него самого неприятности с женщиной.

— О каких неприятностях ты говоришь?

— Откуда мне знать? — сказал Майк, расчёсывая и подравнивая ножницами шерсть на собачьем хвосте. — Но, может, они связаны с одиночеством у тебя в глазах. Как её зовут?

Боб опустил голову. Может, зря он так быстро протрезвел.

— Элис, — сказал он.

— Что случилось?

— То же, что у тебя. Встретила другого.

— И ты остался один?

Боб поднялся и подошёл к белому зайцу, словно застывшему в прыжке. Осторожно погладил мех.

— Пока я с ней не познакомился, я не знал, что такое одиночество. Или просто заглушал его другими женщинами. Она раскрыла меня, как моллюска, и я обнаружил, что внутри живёт другой Боб: чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… Ну, всё такое.

— Всё такое, — повторил Майк с лёгкой улыбкой, не отрываясь от работы.

Боб коснулся заячьего носа кончиками двух пальцев.

— Но когда она ушла, оказалось, что моё противоядие от одиночества больше не действует. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и какое-то время помогает, но я знаю: надолго этого не хватит. Я как тот раскрытый моллюск, у которого больше нет замыкающей мышцы. Стою раскрывшись, беззащитный, а внутри всё сохнет, и с каждым днём от меня всё хуже пахнет.

Боб даже немного удивился, что нос зайца не холодный и не влажный: настолько живым тот казался. Вокруг круглых зрачков глаза были карие, по краям переходили в чёрный. Но Боб смотрел на радужку у самого зрачка, где карий цвет был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.

— Утешает только то, что со временем перестаёшь чувствовать, — сказал Боб. — Становится плевать. Самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. И чужое уважение тоже. Вообще ничего не кажется важным. Ничего не имеет значения.

— Кроме работы?

— Даже работа.

— Но, судя по всему, ты работаешь день и ночь.

— Только потому, что хочу сам взять Томаса Гомеса. Чтобы не Олав Хансон и не кто-нибудь из этих идиотов.

— Поэтому ты никому из них не рассказал о таксидермисте, у которого Томаса Гомеса ждёт заказ, готовый к выдаче? — Майк Лунде не поднимал глаз от работы, но на лице у него была всё та же лёгкая улыбка. Бобу вспомнилось, как выглядел отец после того инсульта. — Честно говоря, я всё гадал, почему из полицейских общаюсь только с тобой.

— Ну, — вздохнул Боб, — теперь знаешь.

— Спасибо за откровенность, Боб. А насчёт другого тоже скажешь правду?

— Другого?

— Почему вы с Элис расстались.

— Я же сказал. Она встретила другого.

— А до этого. Почему у вас всё развалилось.

— И почему же?

— Не знаю. Может, в этом и есть настоящая причина твоего одиночества. Но, конечно, мы не обязаны об этом говорить.

Боб стоял и сглатывал. Смотрел в глаза зайца. Нет, они не обязаны об этом говорить. До сих пор ведь неплохо получалось? Не говорить? Просто ждать, пока рана затянется, и опрокидывать стакан крепкого, когда боль становится нестерпимой или не получается прогнать мысли. Глаза у неё были карие. Карамельные, говорила Элис. Ему больше нравилось — янтарные.

— Мы потеряли дочь, — сказал Боб. — Фрэнки. Ей было три года.

Лунде перестал работать. Быстро потёр руки и опустил их вдоль тела. Он посмотрел на Боба открыто, беззащитно, прямо. Во взгляде не было просьбы о чём-то ещё, о дальнейших объяснениях. И Майк Лунде ничего не сказал, словно понимал: никакие слова, добавленные к уже сказанным, не придадут им смысла. Дочь. Потеряли. Три года.

— Она нашла мой табельный пистолет в ящике у нас в спальне, — сказал Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как всегда, когда обстоятельства вынуждали его объяснять, что произошло. Формула, которую он выучил наизусть. Со временем он научился произносить её почти без изменений. Иногда, например когда давал показания полиции, добавлял подробности, сам сообщал факты. Например, что держал пистолет и патроны под рукой, в ящике прикроватной тумбочки, потому что незадолго до этого в районе случились два ночных ограбления со взломом. Но ни слова о своих чувствах или о самой Фрэнки. Это всё равно что открыть шлюзы. Он знал, что не выдержит. И всё же, даже стоя здесь и произнося заученные фразы, чувствовал напор.

— Мне так жаль, Боб, — сказал Майк.

Боб видел, что он говорит искренне. В его глазах было сочувствие, немая боль, как эхо собственной боли Боба. Оставалось только удивляться, как произвольно распределено между людьми умение сочувствовать.

— Элис психолог, она уговорила меня походить к разным специалистам по работе с горем. Все говорили одно: опыт показывает, что такое горе часто приводит к разводу. Что важно давать друг другу пространство и не искать виноватого. Для Элис всё это, конечно, было не ново. Она объяснила мне, как действуют эти механизмы, подробно описала, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребёнка. Мы знали. И всё равно не смогли ничего предотвратить. Изнеможение. Апатия. Молчание. Вспышки ярости, когда одному кажется, что другой его обвиняет. Потому что чувствуешь свою вину. Ненависть к другому, потому что считаешь: он тоже виноват. Алкоголь. Отторжение. Мы совсем забыли, что любим друг друга. Тащились с этим жерновом горя на шее, который тянул обоих на дно. Один вид другого за завтраком напоминал о случившемся. Ни один не давал другому забыть, потому что забыть, уйти от боли, которую испытывает другой, — это предательство. Пока в конце концов мы больше не смогли это выносить.