Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 39
— Значит, дело было не в том, что она нашла другого?
— И в этом тоже. Но… сначала она меня выгнала.
— Ты уверен?
— В чём?
— Что она тебя выгнала?
— А почему я должен сомневаться?
Майк пожал плечами.
Боб почувствовал во рту металлический привкус крови: он даже не заметил, как прикусил язык.
— Может, она и не говорила ничего прямым текстом, но она просто устроила мне бойкот. Не разговаривала со мной, не прикасалась ко мне. Ну я и сделал выводы. Собрал сумку и ушёл.
— Так значит, ушел ты?
— Что? Нет.
— Как это нет?
— Нет! Она могла бы позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.
— Понятно.
— Ладно, звонила. Два раза. Максимум. Сразу после. Но у меня тогда в жизни был полный хаос, и я… Наверное, мне это было нужно. Когда я начал приходить в себя и вспоминать, сколько у нас было хорошего, я с ней связался. А она сказала, что встретила этого типа, Стэна. Стэн-Чувак. Всего-то несколько месяцев прошло, заметь. Так что… — Боб нащупал ранку на языке и сильно прижал её к зубам с внутренней стороны. — …по-моему, последнее слово осталось за ней.
— Этот Стэн…
— Работает с Элис. Психолог. Я поговорил с одним тамошним знакомым, и тот сказал, что Стэн давно на неё заглядывался. Наверное, просто ждал своего часа. Называет себя исследователем, но я посмотрел пару его статей. Не впечатлило.
— А как ты думаешь, они любят друг друга?
— Любят? — Боб выплюнул это слово, словно ругательство. Но шума в голове не возникло. Вместо этого он задумался и обнаружил: если зажать ранку на языке между зубами и сильно стиснуть, от боли на глаза наворачиваются слёзы. — Может быть. Наверное. Да, скорее всего, любят.
— Тогда почему ты так на неё злишься? Ты сам ушёл. И, полагаю, после этого не особенно хранил целомудрие.
— Не особенно, да.
— Может, ты злишься не потому, что она встретила другого, а потому, что она счастлива. После смерти дочери ты считаешь, что она не имеет на это права.
— Думаешь?
— Вообще-то это не моё дело, Боб, но ты сам всё объяснил. Что вас связывал этот жернов и ни один не мог смириться с тем, что другой сумеет освободиться.
Боб продолжал думать. Не то чтобы ему самому не приходили в голову подобные мысли, но вслух он услышал их впервые.
— Ты ведь постоянно разговариваешь с людьми, потерявшими тех, кого любили, — сказал Боб. — Скажи, мы все сумасшедшие?
Майк Лунде выпрямился и снял перчатки.
— Да это касается не только тех, кто потерял кого-то любимого.
— Не только?
— Оглянись вокруг, — сказал Майк, снимая фартук. — Безумие — норма.
Боб кивнул.
— Аминь.
— На сегодня я закончил. Где ты живёшь?
— В Филлипсе.
— Могу подвезти.
Боб возражал, но Майк сказал, что Филлипс совсем рядом и ему всё равно почти по пути. Машиной оказался универсал шевроле-каприс 1995 года, с характерными боковыми панелями под дерево.
— Знаю, уродливый, — сказал Майк. — Но всё-таки не такой уродливый, как модель восемьдесят пятого года.
— Это та, будто у купе отрезали зад и приварили упаковочный ящик?
— Она самая!
Они ещё немного поговорили о машинах и о том, где живёт Майк: в Чанхассене, благополучном пригороде к юго-западу от города, где люди подстригают газоны, а осенью втыкают в землю термометры, чтобы знать, когда температура упадёт ниже семи градусов и трава перестанет расти. И о Принсе, музыканте, который умер несколько месяцев назад.
— Ты с ним встречался? — спросил Боб, пока Майк ехал по ночным тихим улицам.
— Его редко видели. Жил по другим часам, чем большинство жителей Чанхассена. А «Пейсли-парк», где он жил и работал, походил на фабрику возле шоссе. Просто так поздороваться не зайдёшь. Я ходил на пару бесплатных концертов, которые он там устраивал для соседей, но поговорить с ним довелось только раз — на матче «Вайкингс».
— Ты разговаривал с Принсом?
— Нас обоих пригласил мой довольный клиент, у которого на стадионе своя ложа. Принс был вежлив, но немногословен. По-моему, застенчивый человек. Правда, рассказал, что держит голубей и что у него есть кот.
— И какой он был?
— Не знаю, Боб.
— Он казался… счастливым?
Майк задумался.
— Он казался одиноким. Ты поклонник?
Боб кивнул.
— Мы с Элис впервые поцеловались под «Purple Rain».
Майк помедлил.
— Не то чтобы это моё дело, Боб…
— Говори.
Снова эта полуулыбка.
— Если бы ты действительно мог вернуть Элис, ты уверен, что хочешь именно этого?
— О чём ты? Я только об этом и думаю.
— Понимаю. Но, как сказано в одной из басен Эзопа, бойся своих желаний. Ничего ведь не изменилось, Боб. Тот жернов никуда не делся.
— Да. Но он же не навсегда. — Боб посмотрел на Майка. — Правда?
Майк пожал плечами.
— Ты видел животных у меня в магазине. Они немного выцветают, но не исчезают. Спроси хоть у Томаса Гомеса. Иногда я думаю: а делаю ли я своим клиентам добро, превращая тех, кого они любили, в чучела? Моя работа — останавливать воспоминания, придавать им застывшую форму. Но что-то в этом есть нездоровое. Не двигаешься дальше. Я вижу это по клиентам: они сами застыли, сами превратились в чучела, понимаешь?
31
Великий уравнитель, октябрь 2016
Боб снял всю одежду и сидел на диване с «Радикой 20Q» в руках. Когда он купил её Фрэнки, Элис сказала, что она ещё мала для такой игры, но Фрэнки обожала, когда папа предлагал ей что-нибудь загадать и совсем чуть-чуть помогал отвечать на вопросы. Он смотрел телевизор: старый чёрно-белый фильм на канале, который, как уверяла реклама, показывал одну только классику. Английские аристократы гнали одинокую лису по холмам и долинам. Боб заметил, что в телефоне его ждут сообщения, но сил проверить их не было. Где-то снаружи полицейская сирена смешалась со звуками охотничьих рогов из фильма, который, кажется, был о человеке со списком тех, кого он собирался убить. Боб закрыл глаза, и пришли вопросы.
Был ли такой список у Томаса Гомеса?
Сколько в нём имён?
Кто может стать следующим?
Сирены приближались. Там, снаружи, охота на лису была в самом разгаре. Он представил, как Томас Гомес, хромая, добирается до какого-нибудь укрытия. Человек, которого гонят горе, потеря семьи, ненависть к обществу, в котором пятнадцатилетние могут покупать оружие и стрелять в маленькую девочку в инвалидной коляске. Он вспомнил слова Кей о пистолете под маминой подушкой. Великий уравнитель. Свобода. И снова пришла всё та же бесполезная мысль: если бы они с Элис и Фрэнки переехали к северу от границы, статистическая вероятность того, что Фрэнки окажется среди тех сотен детей, которые ежегодно гибнут от несчастных случаев с оружием, была бы во много раз меньше.
Злило ли это его? Конечно. От одной мысли голова закипала. Но ненавидел ли он так, как явно ненавидел Томас Гомес?
Он не знал. Знал только, что вдруг возник ещё один вопрос:
Насколько сильно он на самом деле хочет остановить крестовый поход Томаса Гомеса?
На экране лиса пересекла поле и скрылась в роще. О чём она думала? Куда бежала? Был ли у неё план?
Боб посмотрел на «Радику 20Q». Безжизненная, молчаливая: батарейки сели.
Олав Хансон лежал в постели и смотрел в потолок.
Слушал храп жены рядом. Прислушивался к телефону, словно тот мог зазвонить, хотя он его выключил. Выключил после третьего звонка, когда вернулся из «Трек-Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Нетрудно догадаться, кто звонил: Даймен, по прозвищу Человек-смерть. Наверняка видел новости и знал, что Лобо по-прежнему на свободе. Олав не отвечал. Что он мог сказать? Что почти сумел убрать Лобо? Что попробует ещё раз на следующем перекрёстке? Даймен редко давал второй шанс и никогда — третий. Иначе говоря, когда он в следующий раз заговорит с Дайменом, лучше бы Лобо уже не было в живых.
Олав проваливался в сон, когда что-то услышал. Гостиная примыкала к спальне, и звук, кажется, донёсся оттуда. Скользкий, маслянистый щелчок. Он сразу понял, что это. Барабан револьвера встал на место. Понял, потому что у самого был револьвер, а этот звук ни с чем не спутаешь. Олав потянулся за пистолетом под подушкой, выскользнул из постели и подкрался к двери спальни.