Миннесота — Час волка (ЛП), стр. 24
Олав Хансон закрыл глаза. На заднем плане что-то слышалось. Женщина — нет, несколько женщин — стонали с преувеличенным восторгом и задыхались: «О-о, да, бля!..» Он никогда не спрашивал Дая, почему тот зовёт его Молочником. Может, потому, что Олав был бледным и светловолосым, или потому, что такие, как он, типичны для скандинавского крестьянства. Или потому, что он доил банду. А может, это была ирония: дать такое белоснежное прозвище продажному копу, который делал всё необходимое всякий раз, когда расследование очередного бандитского убийства начинало припекать Даймена и его людей. Много не требовалось. Он мог не передать сведения, полученные от свидетеля. Или выдумать что-нибудь, указывавшее на других преступников. Какая-нибудь улика могла погибнуть при обстоятельствах, смахивавших на несчастливую случайность. Нет, многого от него не требовалось. А платили хорошо. Очень хорошо. И всё-таки он завязал. Почему? Всё началось с тройного убийства тем вечером тридцать лет назад. Девочка в инвалидной коляске, мальчик и мать. Дело вёл не Олав, но ему удалось направить расследование по ложному следу, и да, после этого у него были проблемы со сном. Впрочем, не настолько серьёзные, чтобы он не продолжал ещё какое-то время помогать Даймену. Но потом он сам стал отцом. А начальник охраны Даймена, Лобо, принялся выкашивать бандитов, и Олав испугался, что его тоже затянет на дно. Надо было выбираться. Просыпаться от кошмара. И он выбрался, сумел оставить всё позади.
До этой минуты.
Потому что, когда Олав снова открыл глаза, кошмар не кончился.
— Ты ещё здесь, Молочник?
— Да, да, — сказал Олав.
— Понял, что надо делать?
Олав задумался. Его отбросило на тридцать лет назад, он снова начал думать, как тогда, и, когда открыл рот, слова прозвучали как старый, знакомый и милый сердцу припев:
— Конечно. Только надо обсудить цену.
Несколько мгновений слышались лишь однообразные женские стоны. Потом Дай расхохотался. Смеялся долго и громко.
— Неплохая попытка, Молочник. Но на этот раз, скажем так, ты делаешь это для себя. Потому что не хочешь в тюрьму. Особенно в такую, где сидят мои парни.
— Послушай… — начал Хансон, но связь оборвалась.
Он смотрел на Миссисипи. Река брала начало здесь, в Миннесоте, а вся дрянь плыла вниз по течению. С каждым штатом на её пути число убитых росло, пока эта кровавая вода не добиралась до моря, где вероятность закончить жизнь с пулей была втрое выше, чем здесь. Должно быть, поэтому там, внизу, и шансов уйти от наказания за убийство было больше. Луну закрыло облако, снова стало черным-черно, и на миг он почувствовал почти непреодолимое желание броситься в воду и просто плыть по течению. Но он этого не хотел. Он хотел выжить. Проклятый инстинкт самосохранения когда-нибудь его погубит — только не сейчас. Он разогнул больное колено. Он работал, надрывался, и по большей части работал честно. У него и прежде отнимали возможности, его и прежде обходили вниманием, жизнь несправедлива, смерть тоже.
Конечно. Только надо обсудить цену.
Слово в слово то же самое он сказал в первый раз, когда сделал свой выбор и выпустил джинна из бутылки. Он плюнул в сторону реки и проследил, как белый пенистый комок унесло во тьму. Что ж, ладно. Только на этот раз на дно пойдёт кто-то другой.
19
Четыреста ярдов, октябрь 2016
В магазине стоял Дональд Дак. Полуденное солнце положило полоску тени поперёк его клюва. На лбу была нарисована мишень, а в руке он держал направленный на меня пистолет. Я подошёл к прилавку. На стене за ним висели выставленные на продажу винтовки. С магазинами и пистолетными рукоятками, они скорее напоминали об Ираке и Афганистане, чем об охоте на оленей. На рекламном плакате на колонне был изображён пулемёт и написано: «Потому что иногда единственное, от чего тебе станет легче, — пострелять из пулемёта».
Появился мужчина в камуфляжной кепке и футболке с надписью «Тотальная оборона».
— Добро пожаловать в «Митро». Чем могу помочь, сэр?
— У меня заказан час с инструктором.
Мужчина посмотрел на что-то, лежавшее перед ним на прилавке.
— Мистер… Джонс?
— Верно. У меня проблемы со стрельбой по целям, расположенным ниже меня.
— Да, здесь так и записано. У вас там винтовка?
Я кивнул и приподнял свёрток в пузырчатой плёнке.
— Тогда я только возьму патроны. Идёмте. Меня зовут Джим.
— Томас.
Вырвалось само. Ничего страшного, но впредь надо следить, не появляются ли признаки рассеянности. Думать. Думать. Всё время.
Джим вывел меня на улицу. Мы прошли мимо двух обычных стрельбищ: на одном стреляли по тарелочкам, на другом — по мишеням в виде человеческих фигур. Оба — на триста ярдов, для обычных винтовок, пояснил Джим. На возвышении стояли двое приятных с виду подростков с оружием, вполне обычные, — он в куртке с изображением звёздно-полосатого флага, она в свитере с надписью «За оружие». Оба вежливо поздоровались.
— Привет, Ула. Вы с Сигрид не сделаете перерыв на кофе?
Они кивнули и ушли. За возвышением, внизу, на ровном месте, стояла деревянная стенка с обычными круглыми мишенями.
— Расскажите, в чём именно проблема, Томас.
Я повторил: никак не получается выставить прицел с поправкой на разницу высот между мной и целью.
— Понятно. — Джим кивнул с серьёзностью священника, только что выслушавшего мою исповедь. — Но вы не волнуйтесь, Томас. Сегодня мы с вами это исправим.
— Спасибо, — ответил я. Больше ничего в голову не пришло.
— Покажете, как вы располагаетесь для стрельбы, Томас?
Я развернул винтовку и лёг на один из двух резиновых ковриков.
— Цельтесь и дышите, — сказал Джим.
Я послушался. Он обошёл меня, встал сзади и, покряхтывая, подправил мою позу в разных местах ногой. Потом лёг рядом, на второй коврик.
— Так, — начал он, прочистив горло. — До мишеней триста ярдов, и они, как видите, значительно ниже нас. Многие со мной спорят, когда я говорю: неважно, ниже тебя цель или выше, целиться надо ниже, чем обычно. Если цель внизу, как у нас сейчас, они ещё понимают. Но чтобы целиться ниже, когда цель наверху, — нет. Их логика восстаёт…
— Я не спорю, Джим, я только хочу…
— …потому что они не понимают: на траекторию горизонтального выстрела сила тяжести влияет сильнее, чем на выстрел вертикально вверх или прямо в землю. Представьте себе…
— Я всё это знаю, Джим. У меня один конкретный вопрос.
— Представьте себе, что вы лежите на склоне, а внизу, на равнине, в трёхстах ярдах от вас олень…
— В четырёхстах ярдах.
— Простите?
— Олень в четырёхстах ярдах от меня. И угол с того места, где я стою, пятнадцать градусов.
— Конечно, но давайте возьмём пример с тремястами.
— Нет, — сказал я.
Джим немного растерялся: сбился с привычного хода. Но я видел, как его мозг ищет способ продолжить игру, которую он знал в совершенстве.
— Я не советую новичку начинать с цели дальше трёхсот ярдов, — сказал Джим. — На трёхстах вы уже подходите к тому, что мы называем предельной дальностью прямого выстрела, какими бы патронами ни пользовались. Дальше ветер и погода влияют на пулю так сильно, что новичок только ранит оленя или спугнёт, а вам ведь этого не надо, Томас.
Я снял тёмные очки. Мы встретились глазами.
— Четыреста ярдов, — повторил я. — Мне нужно только понять, верны ли мои расчёты или я чего-то не учёл.
Он вдохнул. Моргнул.
— Как знаете, — пробормотал он, сдвинул кепку на затылок и сосредоточился, двигая челюстями, будто жевал траву.
Я ждал. Торопиться мне было некуда.
Он повернулся на бок и достал телефон. Застучал по калькулятору.
— Ладно, четыреста ярдов, — сказал он. — Целиться надо так, словно расстояние — четыреста ярдов.
— Я так и думал.
— Отлично. Ну что, Томас, попробуем несколько выстрелов по той мишени слева внизу?
Я пожал плечами.
— Какие исходные данные?
Он назвал расстояние и угол, и я сказал, что косинус мне не нужен: я и так знаю его для любого угла. И калькулятор, чтобы рассчитать поправку прицела, тоже не нужен. Я посмотрел на флаги на фасаде магазина у меня за спиной. Лёг на коврик, зарядил винтовку, выставил прицел.