Осколки чувств, стр. 3
Теперь я могу смело убирать свою гордыню в самый дальний угол. Я больше не герой романа в собственных глазах. Я самый что ни на есть заурядный, да к тому же слабый человек.
С тех пор, когда какая-нибудь пожилая женщина говорит при мне о какой-то несостоявшейся паре: «Ну, надо же, он к ней всей душой, никого, кроме неё, не замечает, и ведь уже столько лет!.. А она!.. Подумать, какая гордячка!», я с полным знанием дела отвечаю ей: «А может, он просто не знает, как её добиться, боится, комплексует… Любовь же, постоянство, верность тут совершенно ни при чём. И она никакая не гордячка. Ей просто известно об этом, и такой мужчина её не устраивает».
Люди затаскали святое слово «любовь» так, как никакое другое. Любовью называют вожделение, ревность, привязанность, гордыню… Не задумываясь, они употребляют это слово, совершенно не зная его смысла. Я тоже не знаю, что такое любовь. Это знали Данте и Петрарка.
Ася так и не пришла…
Вернувшись поздно вечером после репетиции спектакля по своей пьесе, драматург Владислав Панкратов обнаружил, что его квартирантки сбежали. Об этом недвусмысленно говорили оставленные на кухонном столе ключи от входной двери, открытая нараспашку дверь комнаты, которую они снимали, и страшный беспорядок. Их вещи, зачем-то оставленные, валялись не только по всей комнате, но и в коридоре и даже на площадке у лифта. Похоже, беглянки покидали его квартиру в большой спешке.
Сорокашестилетняя женщина по имени Алевтина и её шестнадцатилетняя дочь Аня год назад поселились в его пустующей комнате без участия риелтора. Они просто обходили подъезды и интересовались, не сдаёт ли кто жильё. Соседи посоветовали обратиться к нему как к одинокому человеку, живущему в трёхкомнатной квартире, хотя мысли кого-то у себя поселить у Панкратова не было. Но душераздирающая история Алевтины о деспоте-матери, выгнавшей их на улицу, вкупе с жалкой фигурой всхлипывающей Ани разжалобили его мягкое сердце.
Месяц квартиранты вели себя смирно. Только в первый же день вставили щеколду в двери снятой комнаты и всегда закрывались, даже если выходили на несколько минут.
«Боятся, наверное, что приставать начну (старый хрыч, а туда же!)», – решил Владислав.
Однако, похоже, была и другая причина, так как ещё через месяц в дверь позвонил участковый и поинтересовался новыми жильцами. Их, однако, дома не оказалось.
– А что случилось? – спросил хозяин.
– Надо кое-что уточнить, – уклончиво ответил полицейский.
Ещё через неделю явились сотрудники Отдела опеки и опять по душу квартиранток.
– В чём дело? – спросил Панкратов у Алевтины, когда та готовила ужин на кухне.
– Это мать лютует. Спасу от неё нет. Откуда-то узнала, где мы живём. Не знай у неё агенты нанятые, – ответила женщина, наклонившись и выбрасывая картофельные очистки в мусорную корзину. При этом её майка задралась, и Владислав с удивлением увидел приличных размеров татуировку внизу спины в виде каких-то жутких монстров.
«Вот так увлечения у нынешних женщин, примерных воспитателей своих деток!» – подумал он про себя.
Затем кто-то испортил звонок у двери. «Как-нибудь починю», – решил драматург и за своими творческими хлопотами забыл о звонке.
И всё же засекреченная жизнь жильцов ему не нравилась, как и продолжающиеся время от времени визиты тех же служб. В довершение неприятностей Алевтина спустя полгода потеряла работу.
– Но вы не переживайте, – успокоила она хозяина. – Я скоро устроюсь на другую и все долги верну.
Поиск работы, однако, затянулся. Точнее, квартирантка несколько раз устраивалась продавцом в небольшие магазинчики. Но увольнялась, не проработав даже недели. «Хозяин замучил своими приставаниями. Заколебали эти хачики», – всякий раз объясняла она причину очередного ухода с работы. Как-то с этим не вязался под завязку набитый хорошими продуктами холодильник, что происходило с первого же дня работы Алевтины на новом месте. Однажды Владислав даже спросил:
– На какие же средства вы накупили столько продуктов?
– Мне хозяин ими аванс оплатил, – сразу нашлась женщина.
– Аванс? С первого дня работы?
– Ну а что такого? Я опытный работник, меня ценят.
У Панкратова в это время была горячая пора – в театре шла подготовка премьеры спектакля по его последней пьесе, на которую он возлагал большие надежды. Приходилось постоянно согласовывать какие-то детали с постановочной группой и завлитчастью. Поэтому приходил он домой поздно и было совсем не до квартиранток.
Лишь спустя пять месяцев он решил подсчитать, сколько же Алевтина ему задолжала, и обнаружил весьма приличную сумму.
– Послушайте, мы так не договаривались, – строго сказал он квартирантке. – У меня и желания большого сдать комнату не было. Просто пожалел вас. Вы уже полгода не работаете. И визитёры в погонах и с удостоверениями мне как-то не нужны.
Вечером того же дня квартиранток след простыл. «Понятно, не захотели долги отдавать. Но почему они вещи свои оставили?» – недоумевал Владислав.
Даже Аня, учившаяся в школе, не забрала свои тетрадки и прочие принадлежности. Этого и вовсе нельзя было объяснить.
Раньше Алевтина дала ему номер своего телефона, но сколько бы он по нему ни звонил, никто не брал трубку.
Панкратову пришла в голову мысль узнать номер школы, в которой училась девочка, и таким образом что-то выяснить. Среди школьных тетрадей он обнаружил справку из поликлиники, в которой значилась прописка загадочных беглецов.
«Придётся съездить по этому адресу, – решил Владислав. – Не оставлять же комнату с чужими вещами в таком виде».
Странные квартиранты жили в противоположной части города в такой же девятиэтажке, как у него. Поднявшись на лифте на четвёртый этаж и найдя нужную квартиру, он обнаружил, что входная металлическая дверь была сильно искорёжена, словно её пытались взломать.
На звонки никто не ответил. Панкратов в раздумьях вышел на лестничную площадку, но, так как лифт был занят, решил спуститься по лестнице. И тут между четвёртым и третьим этажами он увидел пожилую женщину в инвалидной коляске, сидевшую возле мусоропровода. На ней было зимнее пальто, меховая шапка и шаль на плечах, а в руках она крепко сжимала сумку, словно опасаясь, что отберут.
Непривычная картина озадачила драматурга. «Неужели бомжи бывают и такие?» – мелькнула мысль. Остановившись, он спросил:
– Извините, вы что, здесь живёте?
– С недавних пор да, – резким скрипучим голосом ответила колясочница.
«Какой типаж для Бабы-яги! – подумал про себя Владислав. – Да о таком любой театр мечтает. Даже гримировать не надо».
У женщины был крючковатый нос, худое сморщенное лицо, ввалившийся рот и выступающий лопатообразный подбородок. Но ещё больше с известным сказочным персонажем её объединял взгляд – недобрый, подозрительный, напрочь лишённый понятия о доброжелательстве.
– А что случилось? – наконец, оправившись от шока, спросил драматург.
– Дочь выгнала, уголовница, сволочь, мразь!
– Что вы говорите! А в полицию вы обращались?
– Конечно. Десять раз звонила. Пришли только раз, когда эта тварь дверь ломала. Сказали ей, чтобы так не делала, и ушли как ни в чём ни бывало.
– Так вы из восемьдесят седьмой квартиры? – догадался Владислав. – А дочь вашу Алевтиной зовут?
– Всё правильно. А вы кем сами будете? Любовник, что ли, её?
– Ну, для любовника я несколько староват. Она у меня комнату снимала вместе с дочкой Аней.
– А-а, вот где они жили! – воскликнула женщина. – Она случаем вас не обокрала?
– Да нет… – ответил Владислав, но в памяти тут же всплыла странная пропажа сотового телефона и банковской карты. Да и запас его продуктов заканчивался как-то слишком быстро.
– Она воровка, а вы её на квартиру пустили! – гаркнула женщина. – Она у меня золото украла почти на сто тысяч и у отца покойника все ордена и медали спёрла. А моего мужа, своего родного отца, подпоила и заставила подписать документы, что согласен поселиться в приюте, да и отправила за триста километров от города. Деньги все сняла с его счёта. Тысяч восемьдесят было. И проституцией занимается.
