Осколки чувств, стр. 2
И вот после семи лет такого отношения я ещё на что-то надеюсь?! Неспроста кто-то сказал: «Надежда – последнее, что умирает в человеке». Здравый смысл говорит: «Нет места надежде!» Приятели вторят: «Не трать зря время, лучше поищи другую!» Гадалки (все, словно сговорившись) заявляют, не задумываясь, сразу: «Это не ваша женщина! Постарайтесь её забыть!» Но я, всякий раз получая душевную травму, не делаю никаких выводов. На что же я надеюсь? На то, что она никого не найдёт и так и останется одна? И в таком случае у неё не будет выбора? Или, хуже того, с ней случится несчастье, которое вызовет переоценку ценностей? Однажды я поймал себя даже на такой мысли: «А хорошо бы она получила травму и стала инвалидом. Вот тогда бы стала меня ценить!» Такие мысли я старался гнать прочь: «Вот ведь до чего докатился! Вот за такое и попадают в ад! Мысли ведь от Него не спрячешь – всё видит, всё фиксирует и, когда придёт время, предъявит мне счёт!»
Однако, размышляя дальше над мучающим меня вопросом, я понял, что подобные мысли – это ещё цветочки и гадостей (это её слово) во мне гораздо больше, чем я думал.
Одна актриса рассказывала про одиноких женщин, подруг по несчастью. Соберутся они на кухне, выкурят пачку сигарет за вечер и упиваются своим страданием. И даже получают от этого некое удовольствие: как всё ужасно, потому что они не могут встретить достойного мужчину!
Тут меня осенило: а не упиваюсь ли и я своим несчастьем? С той лишь разницей, что даму своей мечты я нашёл, да она меня отвергла. И не по этой ли причине она называет меня мазохистом? Очевидно, будучи уверенной, что я так ухватился за неё лишь для того, чтобы наслаждаться своим страданием. Она меня в грош не ставит, избегает, не разговаривает, отвергает мои подарки, язвит в мой адрес так, что со стыда можно сгореть, а я продолжаю держаться за неё и делать подарки… Вот вам и мазохист! Какой позор!
Похоже, она уверена: я потому её и выбрал, чтобы настрадаться на всю катушку. Моложе себя на целую дюжину лет, с гораздо более высоким социальным положением, красивую, умную, успешную, состоятельную, целеустремлённую, деловую, пользующуюся успехом у мужчин… Словом, совершенно недоступную для такого кавалера, как я («не по Сеньке шапка»). Если бы я увлёкся равной себе женщиной, то не получил бы такое огромное количество страданий. А я выбрал её – ну, всё ясно, о чём тут говорить!
Люди, которые видят в чувствах и отношениях только поверхностную сторону, особенно немолодые женщины, едва узнав мою историю, считают меня чуть ли не героем, а её осуждают: «Ах, какой мужчина! В наше-то время! Какая верность, какая жертвенность! А она… Подумать только, какая гордячка! Какого принца ей ещё надо?» Только, оказывается, в такой преданности ничего хорошего нет. Да и не преданность это вовсе, а навязчивый комплекс, паранойя. И она, мне кажется, давно это поняла и именно поэтому, а не по какой-то другой причине, решила держаться от меня подальше.
Но очень может быть, я держусь за неё совсем по другой причине. Это льстит моему самолюбию: «Вы все непостоянные, неверные, слабые, себялюбивые, испорченные. А вот я, я – совсем другой! Я как Данте, как Петрарка, как истинные рыцари лучших времён, верен одной-единственной Прекрасной даме! Цените, завидуйте, берите пример! И зарубите себе на носу: „Я – это не то, что вы! Я – особенный! Я человек с большой буквы! И я прославлюсь, обязательно прославлюсь, вот хотя бы своей верностью!“»
Помню, о славе я мечтал с самого детства. Но она мне никогда не давалась. Что делать? Сжечь храм, как Герострат? Поубивать невинных людей, как Брейвик? Нет, такое мне не подходит. Я хочу оставить у потомков исключительно положительное мнение о себе. Мои ближайшие родственники пользуются заслуженным уважением у всех, кто их знает. Один даже вошёл в энциклопедию. А как же я? Я-то ведь больше их этого хочу и неужто буду забыт? Да ни за что! Но надо же что-то делать…
И тут как раз эта любовь подвернулась! Не получилось – ну и ладно! Зато я использую эту свою неудачу себе же на пользу. Я прославлюсь как единственный рыцарь настоящего времени. У меня будут брать интервью, обо мне напишут газеты, меня покажут по телевидению… В школах учителя будут рассказывать обо мне учащимся как об эталоне высокой любви. Дети будут писать обо мне сочинения. Может быть, обо мне даже напишет книгу какой-нибудь известный писатель. Вот зачем я так держусь за свою невостребованную, казалось бы, совсем ненужную любовь.
Только можно ли назвать эту гадость любовью?..
А возможно, причина моего якобы постоянства ещё и в том, что я просто мщу ей таким образом: «Ах, ты меня отвергла! Меня, такого положительного, такого достойного!.. Я самостоятельный, трудолюбивый, ответственный, серьёзный, деловой… Я не пью, не курю, не убиваю время в пустых развлечениях, не делаю подлостей, не прибегаю к привороту (а ведь мог бы!). А ты меня отвергла!!! Ну, вот и получи!»
Я не буду мстить так, как это делают всякие ничтожества. Не буду ругаться, оскорблять, распускать сплетни, устраивать козни… Н-е-е-т! Я выше всего этого. Я отомщу так, что тебя замучает совесть! Так, что твои же сослуживцы изведут тебя упрёками: «Ну что же ты, человек так тебе предан уже столько времени, а ты его отталкиваешь! Не будь такой неприступной крепостью!» А чтобы они почаще тебя журили, я буду регулярно напоминать о себе: каждый праздник курьер будет доставлять в твой кабинет (но в твоё отсутствие) дорогие подарки и шикарные букеты роз. «Ну почему меня никто так не любит?» – будут думать твои сотрудницы, и они съедят тебя!
Моя месть будет тотальной и продлится до самого моего конца. Но и когда я умру, тебе не удастся облегчённо вздохнуть. Наоборот, тут-то и состоится финал-апофеоз пьесы под названием «Месть отвергнутого». Я завещаю тебе свою квартиру, предварительно набив её всяким ценным барахлом и пачками наличных денег. Я буду специально вкалывать до потери пульса, чтобы тебе досталось как можно больше, – мне ведь известны твои щепетильность и совестливость. Каждая вещь и каждая пачка денег будут доставлять тебе душевную боль.
И вот тогда ты наконец осознаешь, какого человека потеряла! Ты будешь ходить на мою могилу, носить цветы и рыдать! А я, глядя на твои мучения с того света, получу такое удовольствие, какое с гаком компенсирует мне все причинённые тобой страдания. Я буду упиваться твоими слезами и тем, как жестоко тебя наказал.
Ты называла меня мазохистом – это было очень унизительно слышать. А я оказался садистом! Ты не хотела меня замечать, относилась как к пустому месту. Теперь-то поняла, что я – всё что угодно, но только не пустое место? Получи же жестокий урок на всю оставшуюся жизнь! Знай: я такого отношения не прощаю!
…И вдруг я совершенно ясно и отчётливо увидел перед собой её лицо. Оно словно материализовалось из пустоты и, невесомое, парило перед моими глазами. Оно не отворачивалось и не опускало глаза, как обычно. Оно было обращено ко мне и только ко мне. В её взгляде, прямом и открытом, без тени отчуждения, читалась печаль, разочарование, упрёк и какая-то душевная боль.
Мой гнев мгновенно испарился. Меня словно окатило ушатом холодной воды, отрезвляющей и очищающей. «А может, чушь это всё, что я тут насочинял? – подумал я, когда видение исчезло. – Может, не настолько всё ужасно? Что если я её просто люблю?»
Потом мне долго ничего не приходило в голову. Но как-то я проснулся утром и самой первой мыслью абсолютно ясно осознал, отчего же всё-таки так застрял. Это было то ли прозрение, то ли откровение. Ощущение было такое, будто передо мной открыли страницу книги, на которой и был написан ответ на столь мучивший меня вопрос. После чего вопросов у меня больше не осталось, по крайней мере, на эту тему.
Ответ был очень ясным, понятным, доступным и начисто лишённым юношеского романтизма. Он был простой, как проза жизни: я оттого застрял на целых семь лет, что не знаю, как добиться её сердца и тела. А если бы знал и добился, хотя бы одного лишь тела, мой интерес к ней давно бы пропал. Или упростился только до физического влечения.
