Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 99

Пусть он живёт, пусть он живёт, пожалуйста, только пусть он живёт…

Я начинаю замечать окружающее лишь тогда, когда внезапно становится гораздо светлее, а сплошные стены тоннеля с обеих сторон вновь сменяются одними лишь опорными колоннами. Препятствий на пути всё меньше. Это хорошо, потому что Эйнару ужасно больно, когда Дэйву приходится останавливаться, чтобы оттолкнуть с дороги разбитые машины. Продолжать движение ему тоже ужасно больно: каждая кочка заставляет его стонать с таким отчаянием, что всякий раз это глубоко ранит мне сердце. Наконец мы выезжаем с другого конца Сен-Бернара, позади возвышается сумрачная гора Мор, впереди простирается ярко-зелёная долина.

Пока мы были внутри, выглянуло солнце, и мир сияет.

Как он смеет?

Мимо проплывают равнодушные поля и луга, заросшие жизнерадостными цветущими сорняками, растительность прямо-таки насмехается надо мной своими цветами.

— Мы доберёмся до больницы, и тогда всё будет хорошо, — твержу я снова и снова, закрыв глаза, потому что больше не могу смотреть на страдания Эйнара. — Всё будет хорошо.

— Я услышал тебя ещё в первые десять раз, дорогая, — раздаётся снизу настолько слабый голос, что вполне может оказаться лишь призрачным эхом голоса, который я так хорошо знаю.

Я судорожно вдыхаю и смотрю вниз. Ледяные глаза Эйнара, прежде затуманенные мучительным неведением обо всём, кроме боли, смотрят на меня с поразительной ясностью.

— П-привет.

— Привет, бедствие ты моё.

Я почти готова рассмеяться.

— Кев, остановись здесь, — говорит Эйнар голосом, в котором ещё слышатся отголоски прежней властности.

Дэйв резко оборачивается, впиваясь карими глазами в арктические глаза Эйнара.

— Эйнар, приятель… — он хочет возразить, но Эйнар качает головой коротким, едва заметным движением.

Кровь начинает просачиваться сквозь тугие повязки, обматывающие его торс, но, заметив, что я смотрю на рану (несомненно, с испугом в глазах), он прикрывает её ладонями, лишь поморщившись от боли.

— Останови машину, — повторяет он. Его тон снова становится прежним, бескомпромиссным, и до этих слов я не знала настоящего страха. — Останови машину и помоги мне выйти.

Увидев короткий, смирившийся кивок Дэйва, Кевин съезжает с главной дороги и паркуется возле величественного дуба с широкой кроной распускающихся изумрудно-зелёных листьев. На этот раз Эйнар почти молчит, пока они, пыхтя, вытаскивают его и укладывают на мягкую весеннюю траву под древним деревом.

— Красивый вид, — говорит он, приподняв голову на подложенной опоре и указывая на заснеженные горы, со всех сторон окружающие долину. — Хотя до твоей красоты ему далеко, девочка моя.

Всхлипывая, я фыркаю и качаю головой.

— Всё такой же льстец, — говорю я ему.

Дэйв предлагает Эйнару куртку, но тот отказывается, и мы остаёмся одни. Дэйв и Кевин отходят к машине, чтобы дать нам побыть наедине. Я опускаюсь на колени рядом с мужем, кладу ладони ему на грудь. Он холодный на ощупь, но мурашек на коже нет. Как всегда невосприимчив к холоду. Под кончиками пальцев я чувствую его сердцебиение — медленное, но пока ровное.

Сколько у нас времени до того, как оно перестанет быть таким?

— Ох, Рен, любимая, пожалуйста, не надо. Ты же знаешь, что со мной происходит, когда я вижу твои слёзы, — умоляет Эйнар, наморщив лоб.

Он поднимает руку, чтобы вытереть мои слёзы, и, кажется, это требует огромного усилия. Затем кладёт её на мой округлившийся живот, обнадёживающе весомую, и от его прикосновения грудь болезненно сжимается.

— Должен тебе кое в чём признаться, — непринуждённо говорит Эйнар, но в его голосе слышится напряжение, скрытая просьба подыграть ему. — Скоро твой день рождения, а я так и не придумал ни одного подарка для тебя.

Пальцами другой руки он убирает пряди с моего лба — медленно, но благоговейно, словно хочет продлить прикосновение и насладиться им, хотя ему с трудом удаётся держать руку поднятой.

— М-мне не нужны п-подарки, — с трудом сглотнув, я подавляю рыдания, грозящие разодрать горло. — Мне нужен ты.

Его лицо мертвенно-бледное, на нём проступают новые тени и угловатые очертания, но тёплая улыбка всё равно достигает глаз. Долина вокруг нас неподвижна, словно затаила дыхание, а свежий, чистый воздух полон обмана со своим обещанием новой жизни. И я понимаю, что отныне навсегда возненавижу запах весны.

— Ты уже подарил мне то, что я считала возможным только в книгах, — провожу пальцами по лицу Эйнара, обвожу острые скулы, сильную челюсть. — Взаимную одержимость вместо обычных отношений. Никто прежде не мог сравниться по силе с тем, чего я хотела, что носила внутри. Пока не появился ты, — я заставляю голос звучать ровно, чтобы сказать то, что нельзя оставить невысказанным. — Это было словно вырваться на свободу после целой жизни в плену. И только рядом с тобой, когда ты был надо мной и внутри меня, жизнь в принципе обретала смысл. Весь ужас этого мира, все беспричинные страдания и бессмысленная скука. Обладать тобой, быть с тобой — ради этого всё наконец стало стоить того.

Его глаза становятся глубже и ярче, и это пугает меня. Я боюсь, что это признак его скорого ухода. Но такими их делают слёзы. Эйнар никогда прежде не плакал передо мной при свете дня. Осознав это, я больше не могу сдерживать собственные слёзы и позволяю им течь свободно. Прижимаю руку к груди в тщетной попытке удержать воедино разбивающееся сердце. Ниже выступает живот, и его маленькие обитатели вяло шевелятся внутри, словно чувствуя моё горе.

Забери лучше их, — думаю я с яростью, забери их! Я не хочу их, если такова цена. Оставь мне его вместо них, — предлагаю я сделку, слишком чудовищную, чтобы когда-либо произнести её вслух. Пусть они умрут внутри меня, если это значит, что он будет жить.

Я думаю это всерьёз и не всерьёз одновременно. Теперь, когда они наконец существуют, я скорее сама умерла бы самой страшной смертью, чем потеряла своих малышей. Даже от одной такой ужасной мысли меня охватывает суеверный страх наказания за невысказанные слова.

И всё же. Раньше я думала, что готова сделать что угодно, отказаться от чего угодно, лишь бы они у меня были. И лишь слишком поздно узнала, что одна жертва, к которой я не была готова, всё-таки есть.

— Не плачь, любимая, — тихо просит Эйнар, но рыдания в моём горле замирают из-за того, какое направление приняли мои мысли.

— Мне так жаль, что я забеременела! Так жаль, что я этого хотела. Иначе ничего бы не случилось.

— Не жалей. Я не жалею. Нисколько. Не Вспышка и не положение, которое она мне дала. Ты сделала меня тем человеком, которым мне всегда суждено было стать. А я взамен дал тебе то, что тебе всегда суждено было иметь, — он проводит пальцем по моей щеке, вытирая слёзы, несмотря на предсмертную дрожь в пальцах. — Наша история завершена. Всё так, как и должно быть.

Под его запавшими глазами проступают тёмные круги смертельной усталости, а губы едва шевелятся, когда он говорит:

— И сколько бы я сейчас ни подводил итоги, оглядываясь на всё, что совершил, сопоставляя хорошее с плохим и незначительным… раскаиваясь в своих многочисленных преступлениях и радуясь редким достижениям… Есть лишь одни весы, на которых я взвешиваю свою душу, лишь один Божий суд. Ты. Моё единственное спасение за всю жизнь в одиночестве. Только тебе и никому другому решать, был ли такой грешник, как я, человек порока и насилия, достоин рая, который я обрёл в тебе.

Его руки сжимают мои, и их хватка — лишь отголосок ускользающей силы.

— Достоин его? — медленно повторяю я за ним с выдохом, словно изгоняющим часть меня, которую уже никогда не вернуть. — Когда тебя не станет, воспоминания о тебе будут единственным раем, который я ещё когда-нибудь познаю. В этой жизни и за её пределами.

Тогда он притягивает меня к себе, укладывая вдоль своего тела, так что моё лицо оказывается рядом с его. Наши слёзы смешиваются, а кровь из раны на его животе быстро покрывает округлость моего, тёплая и скользкая на коже. Мы остаёмся так целую вечность, которая длится меньше одного удара сердца. Тело Эйнара сопротивляется смерти с той же неистовостью, с какой сражалось, любило и жило. И всё же вскоре слова превращаются в слабый шёпот, а затем иссякают совсем.