Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 98

Он коротким движением вскидывает пистолет, лицо мрачно застывает. Затем трижды стреляет в толпу примерно из пятнадцати заражённых, которые наступают на него, протягивая руки. Их позы пугающе благоговейны, словно у учеников, обступивших пророка в надежде коснуться его божественного тела. К горлу подступает желчь.

Дэйв нажимает на газ, нас бросает вперёд, тела двух заражённых хрустят под колёсами, остальные гонятся за нами.

— НЕ-Е-ЕТ!

Я не могу позволить ему ехать дальше. Если мы отъедем ещё, Эйнар останется без света. Ему придётся бороться за свою жизнь в темноте.

Я бросаюсь на Дэйва. Не обращая внимания на что-то твёрдое, болезненно вдавившееся в живот, кусаю его за ухо, чувствую во рту вкус его крови и отвлекаю достаточно, чтобы вырвать руль из его рук. Резко выкручиваю вправо, врезаясь в кабину грузовика. К счастью, удар недостаточно сильный, чтобы сработали подушки безопасности.

Ободрённая тем, что выстрелы ещё слышны, я ударом ноги распахиваю дверцу и выскакиваю с быстротой, на которую, как мне казалось, уже не способна. Закидывая колчан за спину, я уже накладываю стрелу. Кевин и Дэйв выбираются следом. Дэйв ругается и обзывает меня так, как, я знаю, ни при каких других обстоятельствах не назвал бы.

В красном свете задних фонарей видимость ужасная, но расстояние достаточно мало, чтобы я не промахивалась, несмотря на недавние трудности со стойкой. Я выпускаю стрелы почти без прицела, зато одну за другой. Меня ослепляет яростная одержимость одной целью, подавляющая всякий разум и низводящая моё сознание до состояния, мало отличающегося от состояния моих противников.

Приказ разрывающегося в груди сердца, заглушающий все инстинкты, включая инстинкт самосохранения, — не обязательно убить заражённых. Главное — оторвать их от Эйнара. Если нужно, отвлечь на себя.

Один из пистолетов Эйнара валяется на земле с опустевшим магазином. Сам Эйнар вопреки всему ещё держится на ногах, борясь со стаей из трёх мужчин и двух женщин-фурий. Ещё трое приближаются неестественными, дёргаными движениями тех, кто заразился месяцы и годы назад. Я не обращаю на них внимания, сосредоточившись лишь на тех, кто нападает на Эйнара прямо сейчас.

Пусть он продержится, — молю я неизвестно кого, пожалуйста, ещё хоть немного.

Эхом отдаются выстрелы. Дэйв и Кевин убивают троих бродяг ближе ко мне. Эйнар вонзает нож в одного из двух, до сих пор атакующих его. Он весь в крови. На плечах уродливые рваные раны, на лице глубокая царапина. Но всё это поправимо. В конце концов, у него иммунитет.

Лишь бы они не разорвали его. Пожалуйста, о пожалуйста, не дай им его разорвать.

Остаётся лишь один заражённый, сцепившийся с Эйнаром в безумном танце. Их руки обвивают друг друга в подобии объятий. Они борются, и ни один не может взять верх.

Никто из нас не может выстрелить, не рискуя попасть в Эйнара. Остаётся только одно. Я иду вперёд, готовая в своём безрассудном отчаянии оторвать от него фурию голыми руками. В тусклом красном свете бродяга выглядит демонически.

И всё же его осанка, покатые плечи, тёмные волосы с залысинами, вздёрнутый нос и тёплые ореховые глаза странно, до нелепости знакомы. Да и как может быть иначе? Ведь они принадлежат мужчине, с которым я когда-то жила под одной крышей. Мужчине, который целовал меня и обнимал. Мужчине, от которого я когда-то хотела родить ребёнка.

— Нет, — выдыхаю я, когда воздух в лёгких словно испаряется. — Петр! Не может быть!

Мой крик отвлекает фурию, ярость ещё сильнее искажает его и без того перекошенное лицо. И Эйнару наконец удаётся удержать его неподвижно, достаточно долго, чтобы я выстрелила. Только вот я не могу даже помыслить о том, чтобы выстрелить в Петра. Никогда. Такое чудовищное действие можно совершить, лишь разбив его на мелкие задачи, которые сами по себе не имеют ничего общего с убийством человека, с которым я когда-то жила. Я тянусь назад, к колчану, за стрелой. Накладываю её. Тетива врезается в пальцы, когда я натягиваю её. Целюсь в мишень, которая случайно оказывается серединой человеческой спины. А затем отвожу пальцы в сторону. От натянутой тетивы. Лишь потому, что это крошечное движение само по себе никак не связано с куда более масштабной, зловещей целью — оборвать жизнь мужчины, чью фамилию я когда-то мечтала носить.

Стрела пробивает позвоночник Петра. Он мгновенно оседает на землю, прежде чем я успеваю до конца осознать, к чему привели все эти маленькие, безобидные, неприметные шаги.

— Господи, — бормочет Дэйв, подходя ближе, и стреляет в лоб дёргающемуся существу, которое когда-то было Петром. — Вид у него, конечно, потрёпанный.

Я не могу на это смотреть. Но то, что я только что совершила, вызывает во мне такую ненависть к себе, что я позволяю себе отвести взгляд лишь на единственное вокруг, что ещё страшнее, что ещё сокрушительнее для моего мира и губительнее для моей вселенной, чем кровь и мозги бывшего партнёра, разбрызганные по асфальту. Я заставляю себя осмотреть Эйнара на предмет ранений.

Он до сих пор на ногах, грудь вздымается с болезненными хрипами, лицо бледнеет под многочисленными струйками крови.

С ним всё хорошо, — думаю я сначала, и ноги едва не подкашиваются под тяжестью облегчения. Возможно, немного потрепало, но он будет жить.

Только тогда мой взгляд падает на расплывшееся тёмное пятно у Эйнара на животе. Из него под косым углом наполовину торчит рукоять его большого охотничьего ножа. Белый как полотно, с бездумностью ребёнка, собирающегося сунуть отвёртку в розетку, Эйнар вытаскивает нож, после чего судорожно втягивает воздух и бледнеет ещё сильнее.

И всё же мой перенапряжённый разум отказывается признавать то, о чём недвусмысленно говорят глаза.

Наверняка ничего страшного, — упрямо твердит он, мы ведь всё равно едем в больницу.

С безумной жестокостью я чувствую почти раздражение на Эйнара, когда он хватается за рану и оседает на землю с гримасой боли. И с ужасным, мучительным криком, какого я никогда прежде от него не слышала. Я почти злюсь на него за то, что он не подчиняется моему отчаянному требованию: всё должно быть хорошо.

Я бесстрастно смотрю, как Дэйв надевает резиновые перчатки и, серьёзно рискуя заразиться сам, несмотря на яростные протесты Кевина, разрезает окровавленную футболку Эйнара. Я едва сдерживаю порыв закрыть уши, когда Дэйв выливает на его тело две бутылки антисептического раствора, заставляя моего мужа, настоящего исполина среди мужчин, издать пронзительный, унизительный вопль. Последний звук, какой я могла бы вообразить в его исполнении. Затем Дэйв старается как можно сильнее прижать рану, обматывая торс Эйнара марлей, пока тот сопротивляется с такой слабостью, что она тревожит ещё сильнее, чем его крики боли.

Лишь когда Дэйв отходит от Эйнара, чтобы оттолкнуть с дороги маленькую фиолетовую «Тойоту», мои разрозненные мысли складываются в подобие разумного порядка. Эйнар лежит, скорчившись на земле, стонет и задыхается от мучений, в праве на которые я так жестоко ему отказывала. Ведь принять, что он может быть смертельно ранен, просто немыслимо. Не Эйнар с его несокрушимой, неколебимой силой колонны, простоявшей тысячелетия.

Когда осознание происходящего наконец настигает меня, мне кажется, что тоннель обрушивается. Я падаю на землю под ударом неимоверной тяжести. Подбираюсь к Эйнару на коленях, полузадохнувшись от собственных, не менее мучительных рыданий.

Дэйву и Кевину удаётся затащить Эйнара на заднее сиденье, хотя он умоляет их этого не делать. Сам факт, что они могут заставить его сделать то, против чего он решительно возражает, настолько ярко свидетельствует об угасании его сил, что потрясает меня до глубины души. Как и выражение невыносимой муки на его лице при малейшем движении. Глаза, зажмуренные так крепко, что вокруг них проступает сеть прежде незаметных морщин. Мы медленно едем дальше, его голова лежит у меня на коленях рядом с огромным животом, и всю дорогу он стонет, поворачивая голову из стороны в сторону в безмолвном протесте, не замечая моей ладони на своём потном лбу. Я почти не ощущаю течения времени, поглощённая отчаянной мольбой, не обращённой ни к кому определённому.