Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 91

На его виске начинает нервно пульсировать вена, что в данных обстоятельствах не так уж плохо. Я уже вижу, как смягчается выражение его лица, тает лёд в глазах, разглаживаются жёсткие складки у рта.

— Ладно, — наконец со стоном выдыхает он. — Ладно. Но я тебя отвезу.

— Что? Но…

Обхватив за талию, он ведёт меня к пассажирской стороне машины и открывает дверцу, чтобы я села, пока шестерёнки в моей голове перегреваются в попытке придумать что-нибудь, что заставит его передумать. Растерявшись, я так ничего и не придумываю.

— Не волнуйся, я подожду тебя в машине, — говорит Эйнар с водительского сиденья, поворачивая ключ в замке зажигания, и двигатель оживает с недовольным урчанием. — Не буду мешать тебе обсуждать с Дэйвом то, о чём тебе так срочно понадобилось с ним поговорить.

Чувствуя, как краснею, я пристёгиваюсь, и машина рывком трогается с места.

— Как ты… эм…

— Понял, что ты нагло врёшь? Дорогая, единственное, что ты ненавидишь больше уборки, — это больницы.

Отведя взгляд от дворников, снующих по лобовому стеклу, он приподнимает брови и смотрит на меня как-то одновременно строго и доброжелательно.

— Ты очень на меня злишься? — я держу руки перед дефлекторами, извергающими пахнущий пластиком горячий воздух, рубин поблёскивает на безымянном пальце. — Полагаю, ты захочешь объяснений?

Оставив позади розовое здание вокзала, мы едем через лес, и здесь снегопад кажется слабее. Раскидистые ветви деревьев, словно огромные зонты, укрывают машину от самого сильного снега.

— Нисколько. И нет, — Эйнар удивляет меня и ответом, и мягкостью взгляда. — Ты ни разу не дала мне повода не доверять тебе, Рен. Так что, какими бы ни были причины твоей сегодняшней лжи, я не вижу оснований считать, что одной из них было злонамеренное желание меня обмануть. Желание поговорить с лучшим другом наедине вряд ли можно назвать преступлением против меня.

Он похлопывает меня по колену, и я расслабляюсь, глубоко выдыхая. Его рука скользит чуть выше по моему бедру.

— Это не значит, что я откажу себе в удовольствии придумать тебе потом лёгкое наказание, — Эйнар сжимает пальцы, и я едва не вздрагиваю, он замечает это и тут же ослабляет хватку. — Хотя бы как мягкое напоминание, — поясняет он исключительно успокаивающим тоном, заметив мою нерешительность. — Нельзя же допустить, чтобы ты решила, будто в браке я стал уделять тебе меньше внимания.

— Уж в этом я бы тебя никогда не обвинила, — накрываю его руку своей. — Но как ты отнесёшься к тому, чтобы на этот раз совсем оставить меня без наказания?

Тревожная складка прорезает его лоб, но он тепло, хоть и вопросительно, улыбается мне, отвечая:

— Айе, можно и так, дорогая. Не переживай.

— Спасибо, что везёшь меня, — немного смущённо говорю я.

То, что Эйнар сегодня взял на себя роль моего шофёра, оказывается большой удачей. Не потому, что я недостаточно уверенно вожу, чтобы справиться с обледеневшими дорогами. А потому, что, если бы я не потратила полтора часа его времени на дорогу сюда, то, возможно, развернулась бы и уехала обратно, едва ступив на уродливый бежевый линолеум внутри безлико-прямоугольного белого здания больницы, чьи окна угрюмо взирали на меня, пока я приближалась. Словно множество бесстрастных глаз чудовищного паука.

Я не успеваю даже миновать регистратуру, как ужас ползёт по рукам и ногам, словно мириады плотоядных муравьёв. Наугад иду по коридорам, и при виде первой зоны ожидания к горлу подступает желчь, желудок скручивается от призрачного запаха дезинфицирующего средства, которого наверняка уже нет в воздухе, но который всё равно заполняет мою память, если не ноздри.

Большинство дверей, которые мне встречаются, заперты, но, открыв незапертую дверь в первую операционную, я сгибаюсь пополам. Гигантский железный кулак сжимает мои рёбра, сдавливает лёгкие, выталкивает из них весь воздух и не позволяет вдохнуть. Жар нарастает внутри тела, словно давление. Я сбрасываю пальто и свитер, обхватываю себя руками и обнаруживаю, что вся покрыта холодным потом.

Конечно же, это должна была оказаться операционная для малых гинекологических вмешательств, со столом, оборудованным держателями для ног. Я перенесла шесть таких операций, одинаково гротескных и уныло однообразных.

Вхожу в комнату без окон, полную людей в хирургических шапочках и масках. Неловко взбираюсь на высокий стол. Ложусь на спину, под слишком просторной сорочкой ничто не поддерживает грудь, и каждая неудобно заваливается набок. Эти незнакомые люди в масках касаются меня, приглаживают волосы под шапочкой, поправляют под головой подушку в форме бублика. Поднимают мои ноги на держатели, голоса велят подвинуться, пока голый зад не свешивается с края стола, влага в ложбинке между ног неприятно остывает, поза одновременно непристойно откровенная и пугающе уязвимая.

Голова кружится почти так же, как тогда, когда в канюле на сгибе локтя ощутился холодный ток первых капель анестезии, поступавшей в организм.

Я иду дальше.

Если бы у меня был голос, я могла бы позвать Дэйва. Но голоса нет, поэтому я просто бесцельно брожу, и это одновременно кажется бесконечными часами и стремительными минутами. Пока наконец не нахожу открытую дверь, из которой свет льётся в сумрачный коридор с рядами стульев, очень похожий на те, что постоянно служат декорациями моих повторяющихся кошмаров.

Как назло, Дэйв находится в операционной, а не в какой-нибудь комнате отдыха персонала, где сравнительно мало того, что могло бы спровоцировать приступ. Причём это операционная для серьёзных хирургических вмешательств. Операционный стол здесь плоский, без держателей для ног, зато с подлокотниками, придающими ему библейское сходство с крестом. Прежде я видела такую комнату лишь однажды, и даже этого было слишком много.

— Ренни! — Дэйв отрывается от мытья раковины из нержавеющей стали в углу. — Какой приятный сюрприз! Что тебя сюда привело?

Затем, заметив мой вид, чеширская улыбка исчезает с его круглого лица:

— Тебе нехорошо? Выглядишь ужасно.

— Спасибо, — невозмутимо отвечаю я.

Бросив свёрнутые пальто и свитер на пластиковый стул, я подхожу к столу — жуткому центру этой комнаты, резко освещённому хирургическими светильниками. Провожу пальцами по его поверхности из толстой чёрной резины, плотной и неподатливой, такой, удар которой причинил бы адскую боль.

— Дэйв, я когда-нибудь рассказывала тебе о своих… проблемах со здоровьем?

Его брови удивлённо взлетают, рот приоткрывается. Он подходит ближе, останавливаясь у ножного конца стола, почти на том же месте, где тогда стоял мой хирург, разговаривая со мной мягким, на удивление сочувственным голосом, прежде чем меня погрузили в наркоз. Я не помню ни единого слова из того, что он тогда сказал.

— Ты рассказывала о трудностях с зачатием, — осторожно отвечает Дэйв, — но не об их причине, если ты об этом спрашиваешь.

Я кладу ладонь на ближайший подлокотник, рубин сердито сверкает. Вспоминаю, как тогда мои руки закрепляли ремнями, поправляя их положение, чтобы мне было как можно удобнее. Словно это вообще было возможно. С тем же успехом меня могли уложить на раскалённые угли — разницы бы я не почувствовала.

— Мне сделали шесть гистероскопий из-за синдрома Ашермана, — бесцветным голосом произношу я, — чтобы удалить спайки из полости матки. Всё это — последствия предыдущей операции. Открытой миомэктомии через горизонтальный разрез со значительным вскрытием полости матки.

— Миомы, — Дэйв кивает, его тёплые глаза наполняются сочувствием.

Он стоит достаточно близко, чтобы коснуться меня, но понимает, что не стоит.

— Судя по всему, тяжёлый случай?

— Самый тяжёлый из тех, что мой хирург видел примерно за десять лет. А он был из тех специалистов, которые только самыми тяжёлыми случаями и занимаются.

Миомы — доброкачественные опухоли матки, в большинстве случаев относительно безобидные. Мой случай к большинству не относился. Мало того что из-за них матка увеличилась до размеров, соответствующих трём месяцам беременности, причём сами они не давали мне забеременеть, — месячные ещё и превратились в пугающие потоки крови, приведшие к критической анемии. Иными словами, мне не повезло столкнуться с необычно тяжёлой формой довольно распространённой проблемы. У большинства женщин старше тридцати пяти до наступления менопаузы появляется одна-две миомы.