Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 92
— У меня их было тридцать в двадцать четыре года, — тихо говорю я, стирая пальцем несколько пылинок с похожей на дёготь поверхности.
Только тихий, полный ужаса вздох выдаёт, что Дэйв меня услышал.
— Я неустанно умоляла хирурга, пока не убедила его сохранить то, что осталось от моей матки, вместо того чтобы удалить её целиком. Но, думаю, уже тогда я знала, что у меня нет ни единого чёртова шанса когда-нибудь родить ребёнка, — продолжаю я. — Для такой, как я, смертный приговор был бы милосерднее этого диагноза.
Собственный голос кажется мне странно далёким. По мере того как он становится громче, пустое пространство больницы придаёт ему жуткое, потустороннее эхо:
— Помню, как лежала на таком столе перед операцией. Вокруг было столько людей, и, кроме своего хирурга, я понятия не имела, кто они и зачем там находятся. В халатах, шапочках и масках все выглядели одинаково. Все были так добры ко мне, бедной молодой девушке, которой настолько не повезло. Я бы предпочла, чтобы они держались отстранённо, профессионально. Просто ещё одна пациентка, ещё одна операция. Но они были переполнены жалостью. Если бы прежде я считала, что неспособность иметь детей — не самое страшное несчастье, которое может постигнуть женщину, одни только они убедили бы меня в обратном. Это было невыносимо. А они всё твердили, что скоро я проснусь и всё будет хорошо…
Я фыркаю — издевательски, зло, и в этом звуке сквозит ненависть.
— Как они могли не замечать? Я хотела умереть, — отчётливо, с нажимом произношу я. — Последней осознанной мыслью, когда от наркоза начала кружиться голова, было: пожалуйста, пусть всё пойдёт ужасно неправильно. Дайте мне умереть здесь. И тогда я действительно этого хотела.
К огромной чести Дэйва, он понимает, что ничего говорить не нужно. Проходят минуты молчания.
— Ренни, — произносит он, когда тишина становится гнетущей, — я всегда рад тебя видеть, при любых обстоятельствах, — он тяжело вздыхает, выпрямляется, собираясь с духом, и в глазах темнеет что-то похожее на предчувствие. — Но скажи, зачем ты пришла сюда сегодня? Мы оба знаем, что ничто, кроме смертельного ранения, не заставило бы тебя переступить порог больницы…
Я резко сажусь в постели, растерянная и охваченная паникой, сердце бешено колотится о рёбра. Всё ещё темно, Эйнар лежит рядом, спокойно дыша. Он никогда не храпит, если только не простужен. Его вид успокаивает меня, но я всё равно гадаю, что случилось, отчего я так внезапно проснулась.
Услышала приближение орды заражённых? Невозможно. На Корсике больше не осталось бродяг. Я напряжённо прислушиваюсь, едва дыша, но ничего не слышу. Всё тихо, почти пугающе.
Вскакиваю с кровати и подхожу к окну, деревянный пол прохладный и твёрдый под босыми ногами. Отодвинув занавеску, чей цветочный узор едва различим в темноте, я настежь распахиваю окно и выглядываю наружу. В небе лишь тонкий серп молодой луны, на улице непроглядная тьма, очертания других домов вдоль дороги едва видны. С минуту я вглядываюсь в бездну, пытаясь заставить сердце биться медленнее.
Значит, кошмар, который испарился из памяти при пробуждении?
И тут меня пронзает мощная дрожь, сердце едва не останавливается, а затем снова пускается вскачь. Дрожащими руками я пытаюсь задрать ночную рубашку, но она всё время мешает. Поэтому я снимаю её совсем и бесцеремонно бросаю на пол. От ветерка соски болезненно твердеют. Я кладу ладони на округлость внизу живота.
И снова чувствую это, глубоко внутри. Легчайший трепет. Словно робкая попытка познакомиться, первое застенчивое приветствие.
Сердце грозит выскочить из груди. Шелест ветра пляшет в ветвях деревьев вдоль дороги, словно возбуждённый шёпот.
Я поднимаю взгляд на россыпь звёзд в небе. Они смутно напоминают мне мужское семя, его стремительное блуждание сквозь тёмную пустоту матки навстречу гибели или триумфу. Эти небесные предвестники жизни или смерти, великолепно мерцающие в своём бесконечном одиночестве. Сколько их видно невооружённым глазом в небе этой ночью?
Тысяча пятьсот двадцать три, — легкомысленно решаю я в ответ на собственные размышления. Потому что именно столько дней я провела, умоляя вселенную подарить мне этот самый миг.
Земля медленно и натужно вращалась, скрипя на своей оси, в те страшные дни в больничных сорочках, дни, когда живот покрывался синяками от моих неумелых инъекций гормонов, дни, когда мне приходилось лежать на спине, непристойно раздвинув ноги. Дни, целиком поглощённые поисками способа добиться того, что наркоманкам удавалось без всяких усилий. Дни непрестанного ожидания. Ожидания следующего цикла лечения. Ожидания следующего контрольного УЗИ. Ожидания результатов анализов. Дни, когда я смотрела на пластиковую палочку и надо мной насмехалась ослепительная белизна того места, где должна была появиться вторая полоска. Когда я в ярости швыряла тест через всю ванную, лишь затем, чтобы рухнуть рядом и проверить: вдруг, ну вдруг, пожалуйста, за это время вторая полоска всё-таки появилась.
Тысяча пятьсот двадцать три дня, которые я провела взаперти в тюрьме, откуда не было выхода. В тюрьме, где жизнь раскачивалась маятником между надеждой и разочарованием. Поначалу — в тюрьме полной неизвестности. А затем — в тюрьме определённости, подобной буре, которую невозможно пережить, оглушающей тишиной, оставшейся от будущего, которому никогда не суждено было наступить. В тюрьме, похожей на знание уродливой правды о себе, мрачного, постыдного секрета, который я носила внутри. Секрета, который рос и рос, словно плод, пока не заставил меня понуро согнуться под невообразимо тяжёлым бременем. Секрета, который в итоге оказался неправдой.
Уже несколько недель я наблюдаю, как моё некогда безнадёжное желание даёт о себе знать, став реальностью, — такой близкой, что её почти можно коснуться. Жизнь, укоренившаяся внутри меня, столь самостоятельная и неотменимая, освободила меня от тёмных вод, в которые я была погружена так долго, что забыла, каково это — дышать, не захлёбываясь.
Наконец предоставляя мне ключ к моей свободе.
44
СЧИТАЯ ДАРЫ СУДЬБЫ
— Пора просыпаться, бедствие ты моё, — большая ладонь обхватывает моё плечо и слегка встряхивает, против воли вытягивая меня из сна и заставляя сесть.
Я стону, совсем не радуясь тому, что внезапно оказалась в вертикальном положении.
— Пора идти, Рен, — торопит голос, похожий на львиное урчание.
Тем временем обе руки обхватывают меня за талию, ладони ложатся на округлый, выступающий живот.
С огромным усилием я заставляю себя открыть сначала один глаз, потом другой. На тумбочке подальше от окна стоит одинокая неприметная свеча, её тёплый свет падает на расшатанный комод, который скрипит в предсмертных муках всякий раз, когда выдвигают его ящики. Накануне он стенал так много раз, пока мы собирались…
Осознав, какой сегодня день и почему меня так бесцеремонно разбудили, я вскакиваю с кровати. Точнее, исполняю куда более медленную и неуклюжую версию этого движения — единственную, на которую способна в своём положении.
— Не могу поверить, что уснула! Тебе не следовало мне позволять! — жалуюсь я, одеваясь так поспешно, как только могу, что, впрочем, мало о чём говорит.
— Тебе нужен отдых, — Эйнар целует меня в лоб, пытаясь обхватить руками в тщетной попытке успокоить. — Всем вам троим.
Я ошибалась, полагая, что беременность станет самым большим сюрпризом моей жизни. Вскоре меня, словно удар молнии, поразило ещё более ошеломляющее открытие.
— Я учился на пластического хирурга, так что в идеале тебе стоило бы прийти ко мне уже после родов, чтобы привести тело в порядок, — сказал Дэйв, выдавливая щедрую порцию прохладного геля мне на живот в тот день, когда я наконец заставила себя навестить его в больнице. — Но я сделаю всё, что смогу. Хорошо, что мы привели этот аппарат УЗИ в рабочее состояние, как раз вовремя, — он ободряюще улыбнулся мне, а затем сосредоточился на экране, водя датчиком по моему животу.