Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 9

Ещё через несколько дней исчезают и эти пламенные чиновники с решительными, раскатистыми голосами. Новые — серые от усталости, кожа у них натянута и испещрена морщинами, словно потрескавшаяся краска на стене, а глаза запавшие, тёмные и мрачные, больше похожие на глазницы черепа, чем на глаза живого человека.

— Ситуация хуже некуда, — говорили они нам. — Сама судьба человечества висит на волоске. Чтобы предотвратить крах общества во всём мире, необходимо принять чрезвычайные меры.

Среди людей, пытавшихся держать своих заражённых родственников на цепи и под замком, оказалось слишком много жертв. Все центры инфекционного контроля в стране пали. Попытки сохранять заражённым жизнь признаны нежизнеспособными. Теперь любому разрешено законом убить заражённого в целях самообороны.

— Быстро же всё пошло по пизде, — язвительно замечает Дэйв, сидящий рядом со мной. Его приподнятые уголки губ застыли в неизменной улыбке, но карие глаза серьёзны.

— Но… но эти люди не сделали ничего плохого! Они просто заболели! Любой может заболеть! — возмущается Амит из своего кресла, едва не опрокинув миску с арахисом.

У меня на коленях лежит розовая подушка с белыми оборками, и я крепче прижимаю её к себе.

— Они нас тоже убивают, милый, — замечает Джош, сидящий на мягком ковре и вытянувший перед собой длинные ноги. — Это самооборона.

— Превышение пределов самообороны, — возражает Петр, не отрывая взгляда от экрана мобильного.

Амит яростно жуёт арахис, и хруст слышен даже поверх звука телевизора.

— Верно, но превышение пределов самообороны — это применение большей силы, чем применяет нападающий. Так что, если они пытаются нас убить, убить их вполне укладывается в рамки самообороны, — говорю я, и Петр наконец отрывает глаза от телефона, чтобы мрачно взглянуть на меня.

— Они не осознают, что пытаются нас убить. В этом разница. И именно поэтому это неправильно.

— Возможно, — уступаю я с плохо скрываемым безразличием, — но сомневаюсь, что кого-то волнует, правильно это или нет, когда он оказался лицом к лицу с одним из них.

Как только телефонные линии перестают быть перегруженными, Петр ежедневно разговаривает с семьёй. Я всегда даю ему возможность поговорить наедине, оставляя одного в нашем номере. Я задерживаюсь внизу, пока он не возвращается, и каждый раз он выглядит одновременно успокоенным, встревоженным и подавленным.

Но однажды он не возвращается. Я жду почти два часа, затем поднимаюсь наверх и тихонько стучу в дверь, руки и ноги уже немеют от ужаса.

Петр открывает дверь, бледный, с покрасневшими от слёз веками. В номере почти темно, единственный источник света — лампа-яблоня на прикроватной тумбочке. Стебли и цветы экзотических растений на тёмном гобелене смутно напоминают мне кости и внутренние органы.

— Папа заражён, — говорит Петр, едва я закрываю за собой дверь. — У него жар, он агрессивен. Отказывается, чтобы его связали на случай, если он обратится. Не хочет, чтобы его запирали в отдельной комнате, а мама никак не может его заставить.

Под «если он обратится» Петр подразумевает момент, когда вирус размножится в организме заражённого до предела. Именно тогда человек окончательно перестаёт вести себя как человек, превращаясь в звероподобного, кровожадного упыря, словно лишённого мыслей, воспоминаний и эмоций, — таких мы уже бесчисленное множество раз видели по телевизору.

— Нет! О нет! — закрываю лицо ладонями, чувствуя, как в уголках глаз щиплет от слёз. — Ох, Петр…

— Я-я сказал маме… что она должна сообщить о нём. Чтобы спастись самой. Но она и слышать об этом не хочет. Поэтому я позвонил Павлу…

Павел — старший брат Петра.

— Я позвонил ему, чтобы поговорить об этом, и… и он… по его голосу… о боже! — Петр стонет, резко садясь на кровать и уткнувшись лицом в ладони.

Я обнимаю его, прижимая его голову к своей груди, не находя слов. Чувствую запах его ужаса — резкий, кислый запах пота.

— Он… был сам не свой… сразу разозлился… он тоже, — заканчивает Петр, выдавливая каждое слово сквозь стиснутые зубы.

— Мне так жаль.

Мы остаёмся в этих объятиях, кажется, несколько часов, тихо плача друг у друга на руках.

— Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала, — наконец говорит Петр, выпрямляясь и вытирая лицо рукавом. — Мне нужно, чтобы ты позвонила на горячую линию по вопросам заражения у нас дома. Нужно, чтобы ты сообщила о папе и Павле, пока они не обратились. Ради мамы и детей Павла… Я пытался несколько раз, правда пытался. Но я просто… не смог заставить себя произнести эти слова.

— Конечно, — я киваю, и слово застревает у меня в горле.

Мои внутренности превращаются в густую жидкость, которая подступает к горлу. Я с виной вспоминаю все семейные встречи, которых избегала под тем или иным предлогом. Изо всех сил пытаюсь вызвать в себе ещё и скорбь, но на таком расстоянии судьба самых близких Петру людей кажется мне не более реальной, чем смерть персонажа в книге.

Я не могу посмотреть Петру в глаза.

И всё же отвратительный мотылёк отстранённого возбуждения продолжает бить крыльями у меня в груди, хотя пламя скорби и обуглило их дочерна. Зависнув в воздухе, он заворожённо кружит над собственной неминуемой гибелью, не заботясь о том, сколько его собратьев уже погибло в огне. Я бессильна остановить его предательский полёт.

— Почти половины населения мира больше нет, вот так просто, — недоверчиво выдыхает Дэйв однажды днём.

За окнами блёклый, уныло-серый день. Дождь уже несколько часов барабанит по стёклам, заглушая редкие выстрелы, крики и взрывы из мира за пределами нашего заточения. Мира, который начинает казаться почти таким же далёким и оторванным от нашего существования, как мир на экране телевизора.

Мы снова проводим почти весь день за просмотром новостей в общей гостиной, утопая в креслах пастельных тонов. В тусклом свете даже напоминающие вульвы орхидеи кажутся неинтересными.

— А ведь всего месяц назад все беспокоились о перенаселении… — выдыхаю я, задержав дыхание на время новостного репортажа.

— Теперь уже нет, — мрачно говорит Кевин, поправляя очки на переносице.

— Пойду позвоню, — объявляет Петр, вставая.

Он говорит нервно и рассеянно, словно совершенно не обращал внимания на происходящее вокруг. Весь день он вертел в руках мобильный телефон, будто не мог отвести взгляд от экрана дольше чем на несколько секунд. За несколько минут до его внезапного ухода телефон завибрировал у него в руке, предположительно извещая о получении сообщения.

Ещё несколько минут я остаюсь сидеть, погружённая в свои мысли и безразличная к разговорам вокруг. Не замечаю ничего, кроме прожорливого червя, который прогрызает себе путь сквозь моё сердце, питаясь несформулированными подозрениями и уликами, которых я не желаю признавать. Подчиняясь его побуждению, я вскоре встаю и следую за Петром наверх.

Он заперся в нашем номере, а я не взяла свою ключ-карту и потому не могу войти. Зато сквозь закрытую дверь слышу его часть разговора. Подтверждающую то, чего я всё это время одновременно боялась и о чём знала.

— Одна только мысль, что я больше никогда тебя не увижу, не услышу твоего голоса, не смогу сказать, как много ты для меня значишь… Я больше не могу это игнорировать… несправедливо по отношению ко всем, даже к Ренате… мы будем вместе, я обещаю… я люблю тебя…

Все эти долгие разговоры наедине за последние пару недель внезапно обретают куда больше смысла. Как и его отсутствие интереса к близости. Бесконечные часы на работе. Расстояние, зияющее между нами, уродливое и непристойное, словно глубокая рана в нежной плоти.

Закончив разговор, он издаёт тяжёлый, мучительный вздох, больше похожий на всхлип. Я даю ему несколько мгновений, прежде чем постучать.

— Петр…

— Я выйду через минуту.

— Петр… Я слышала.