Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 8
— Сомневаюсь, что сегодня мы узнаем что-нибудь ещё, — говорит Дэйв. — Как насчёт того, чтобы выпить на ночь? У меня в чемодане несколько бутылок рома, которые как нельзя лучше подходят к случаю.
— Я не против, — говорю, пока остальные энергично кивают. — Но сначала, если позволите, я отлучусь на минутку, просто больше не могу смотреть на этот самосуд.
Я и правда стараюсь по возможности избегать толп. Но верно и то, что, будучи миниатюрной женщиной, я вынуждена придумывать способы безопасно через них пробираться. А когда уклониться невозможно, приходится прибегать к агрессии. Согнув руки и выставив локти, я изо всех сил тычу ими в рёбра тех, кто выше и крупнее меня и стоит на пути. Отчасти я чувствую себя хулиганкой, но в то же время радуюсь возгласам «Уф!» и «Ай!», которые мне удаётся вызвать. Я добираюсь до стойки регистрации и обхожу её, чтобы встать рядом с несчастной полькой, немало удивляясь тому, что никому ещё не пришло в голову сделать то же самое с менее благими намерениями. Увидев меня, она потрясённо расширяет глаза, но я стараюсь ободряюще ей улыбнуться.
Затем с силой бью кулаком по стойке.
— Заткнитесь! — реву я во всю глотку.
В холле воцаряется тишина, нарушаемая лишь звуком телевизора, который наконец становится слышно. На экране репортёр с широко раскрытыми глазами торопливо тараторит по-итальянски.
— Вы все зря тратите время, придурки! — с нажимом говорю собравшимся, чувствуя, как лицо пылает от прилившей крови. — Сколько бы вы на неё ни орали, эта девушка, этот ребёнок, не узнает того, чего не знает. Возвращайтесь в свои номера. Или оставайтесь здесь и найдите для травли кого-нибудь себе под стать. Или выходите на улицу, пусть вас арестуют, мне плевать. Но её вы больше не тронете.
Наступает ошеломлённая тишина, а мне становится мучительно неловко от осознания, что меня, должно быть, едва видно из-за стойки, которая доходит мне почти до плеч. Я знаю, что мне нечего и надеяться на то, что меня воспримут всерьёз. Люди моих размеров редко обладают хоть каким-то подобием авторитета, а моё положение дополнительно осложняется тем, что я молодая женщина с «личиком куклы и сиськами порнозвезды», как чересчур любит говорить Петр. На самом деле я надеюсь лишь дать разъярённой толпе кого-нибудь другого на растерзание, а именно себя.
— Ты вообще кто такая, блядь?! — спрашивает крупный чернокожий мужчина в очках в роговой оправе, одной мясистой рукой оберегающе обнимающий за талию красивую беременную женщину.
— У неё должна быть возможность узнать больше! — говорит бледный пожилой мужчина. — Она обязана хотя бы попытаться, это её работа.
— Я п-п-пыталась позвонить хозяевам, но о-они не б-берут трубку, — всхлипывает девушка.
— Её работа — выдавать вам ключи от номера и варить кофе, идиот, — горячо говорю я ему. — Она уже сделала больше, чем обязана. Сейчас я её уведу. Приберегите свои вопросы до завтра, когда кто-нибудь из военных привезёт нам припасы.
Я обнимаю девушку за плечи, довольно неловко, поскольку она выше меня. Веду её к Петру и англичанам. К моему изумлению, никто не пытается нас остановить, и больше никто не кричит. Холл наполняют лишь скороговорка итальянского репортёра с экрана и недовольный, но уже утихомиренный говор людей, решающих, что делать дальше. Некоторые уже возвращаются наверх. Петр раз за разом пытается кому-то дозвониться с мобильного, но соединение сразу обрывается. Я уверена, ему не терпится связаться с семьёй в Праге.
— С-с-спасибо, — девушка робко улыбается мне, несмотря на слёзы, которые продолжают катиться по её веснушчатому лицу. — Это о-очень мило с вашей стороны.
— Как тебя зовут, милая? — спрашиваю я.
— Моника.
— Скажи, Моника, ты пьёшь? Потому что, насколько я понимаю, у этих любезных джентльменов есть ром, с которым им нужна помощь…
4
ПОГРУЗИВШИСЬ ВО ТЬМУ
На следующий день в полдень прибывают двое военных. Они ещё не успевают постучать, как Моника, заметившая их приближение из окна, вскакивает с дивана, чтобы впустить. Она бледная, растрёпанная, с мутным взглядом (несомненно, из-за выпитого прошлой ночью рома), но всё равно выглядит заметно свежее, чем они. Оба — темноволосые итальянцы под тридцать, и нездоровый серый оттенок их оливковой кожи говорит о том, что они давно нормально не спали. В касках, в форме цвета хаки, каждый с полуавтоматической винтовкой, они приносят две коробки с продовольствием.
Они просят нас собрать всех постояльцев в общей комнате, а затем повторяют то, что мы уже слышали во вчерашнем ночном объявлении. В городе действует строгий режим изоляции. Мы на карантине до дальнейших распоряжений. Объявлено военное положение. Улицы патрулируют вооружённые военные и полицейские, получившие недвусмысленный приказ арестовывать любого, кого увидят. Сопротивляющихся аресту им предписано расстреливать, независимо от того, заражены они или нет. И они стреляют, мы это знаем. Разрозненные выстрелы не давали нам уснуть бо̀льшую часть ночи.
— Вы не можете держать нас здесь в плену! — возмущается крупный чернокожий француз в очках.
Прошлой ночью я узнала, что его зовут Франсуа, а его потрясающе красивую беременную девушку — Дельфина.
— Предпочитаете выйти и помочь нам разобраться со всем этим дерьмом? — один из солдат указывает на экран телевизора, где показывают большую группу заражённых, скребущих стеклянную дверь, из за которой ведётся съёмка. Глаза у них совершенно безумные, а лица и зубы красные от свежей крови.
На этом спор заканчивается.
Первые несколько недель карантин проходит так, как нам и обещали. Каждый день около полудня двое военных приносят припасы и спрашивают, не чувствует ли кто-нибудь из нас недомогания. К счастью, ответ всегда отрицательный. Еды вдоволь, пусть она и немного пресная и однообразная, так что поводов спорить из-за её распределения у нас нет. Моника вызвалась взять на себя бо̀льшую часть готовки, объясняя, что хочет занять чем-нибудь мысли. Когда она не на кухне, то наводит порядок в общих помещениях гостевого дома. И поливает вездесущие орхидеи, судя по всему, любимые цветы хозяйки отеля, чьи соцветия выглядят одновременно нежными и непристойными.
— Ты ведь понимаешь, что больше здесь не работаешь? — безуспешно пыталась я объяснить ей однажды. — Можно позволить другим помочь.
Когда практически незнакомые люди вынуждены долгое время жить вместе в тесноте, происходит одно из двух. Либо они начинают ненавидеть друг друга, поддаваясь раздражению от вынужденного заточения, либо между ними возникает крепкое чувство товарищества. И хотя в нашей группе первого хватает с избытком, между англичанами, Моникой и мной гораздо ощутимее второе.
Мы проводим немало времени в общей гостиной, смотрим новости по телевизору, сидя на слишком мягком диване и в креслах. Комната оформлена в тех же лососёвых и кремовых тонах, что и холл у стойки регистрации. Со всеми этими безделушками и непристойными орхидеями, равномерно расставленными по всем поверхностям, она похожа на гостиную чьей-нибудь бабушки.
В первые дни спокойные, собранные официальные лица мягкими голосами вещают нам с экрана, уверяя, что, в отличие от Соединённых Штатов, в Европе ситуация полностью под контролем, что лаборатории по всему миру делают всё возможное, чтобы расшифровать ДНК вируса, а лучшее, чем мы можем помочь, — предотвратить распространение инфекции, оставаясь в безопасности дома.
Что касается заражённых, в те первые дни официально рекомендовалось изолировать их в отдельной комнате, пока военные не заберут их в один из центров инфекционного контроля, где их будут надёжно держать вдали от остального населения до тех пор, пока не найдут лекарство.
Вскоре на смену этим благодушным чиновникам приходят другие, с лихорадочно горящими глазами и осунувшимися лицами, которые сосредоточенными, решительными голосами сообщают нам, что «ситуация серьёзная, но, если каждый внесёт свой вклад, с ней удастся справиться без лишних жертв». Теперь официально рекомендуется обездвиживать заражённых верёвками или цепями в отдельной комнате и кормить их пищей из простых, натуральных, необработанных продуктов. К этому времени центры инфекционного контроля не только переполнены, некоторые уже захвачены каннибалами после того, как охрана потеряла контроль.