Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 10

Дверь открывается, и я вижу его раскрасневшееся, заплаканное лицо с виновато опущенными бровями и уголками губ. Я отчасти ожидаю, что он начнёт отчитывать меня за подслушивание, но он лишь отступает в сторону, пропуская меня. Мы садимся рядом на кровать, дышим, и ни один из нас не знает, с чего начать.

— Я тебе не изменял, — наконец говорит Петр. — Если это хоть что-то значит, физически я тебе не изменял. Один раз её поцеловал, поддавшись порыву, но я… изо всех сил старался не причинить тебе зла.

— Знаю, что старался, — тихо говорю я.

Его карие с зеленоватым оттенком глаза снова наполняются слезами. Мои на удивление сухие, я чувствую лишь оцепенение от усталости.

— Хочешь, я буду спать где-нибудь ещё? — предлагаю я. — Не думаю, что здесь есть свободный номер, но я могу…

— Нет, не беспокойся об этом, — машет он рукой. — Сейчас нам нужно держаться вместе, пережить всё это. Но, Рената, когда всё закончится… когда мы вернёмся домой, и если она ещё будет там…

— Ты захочешь быть с ней, — заканчиваю за него с такой добротой в голосе, что сама удивляюсь.

— Прости меня, — теперь он плачет по-настоящему, но определённо не спорит со мной. — Я старался, правда старался… Делал всё, что мог.

— Я знаю, дорогой, — подсаживаюсь ближе, странно спокойная и отстранённая, глажу его по волосам, словно ребёнка. — Не будь к себе слишком суров, милый, — у меня самой наконец щиплет глаза от слёз, но голос остаётся успокаивающим и ровным. — Поверь, я понимаю. Я бы тоже не хотела быть со мной.

Я упорно смотрю на переплетение пёстрых хищных растений на тёмно-синем фоне гобелена, заставляя себя не закричать.

— Нет, Рената, дело не в этом, — энергично качает головой Петр. — Это никак не связано с… — он неопределённо указывает на низ моего живота. — Причина в том, что с тобой я всегда чувствовал себя всего лишь одним из пунктов твоего плана. Поначалу я не обращал на это внимания, потому что ты чертовски красива, да и я в любом случае хотел такой же жизни. Но потом, когда у нас не получилось её построить, возникло ощущение, будто между нами больше ничего не осталось. Понимаешь, о чём я?

Я понимаю слишком хорошо. Сколько раз я говорила «я тебя люблю», сомневаясь, что это правда? Сколько времени провела в скуке, без всякого воодушевления, с удовольствием думая о разумном будущем, которое строю, пока минуты медленно тянулись одна за другой? Как часто мечтала о чём-то похожем на страстные романы из книг, которые переводила?

— С Андреа нам важно лишь быть друг с другом. Жить любой жизнью, какая нам доступна, лишь бы вместе.

Петр смотрит на меня умоляюще, его глаза просят понимания и прощения. Как я могу ему отказать?

Киваю, легонько похлопывая его по бедру.

— Я рада, что ты её нашёл, — искренне говорю я. — Правда. Надеюсь, ты скоро сможешь к ней вернуться.

Больше сказать нечего, и я выхожу из номера, осторожно закрывая за собой выкрашенную белым дверь до щелчка.

Стоит мне это сделать, как воспоминания затопляют сознание с рёвом воды, прорвавшей плотину. Я задуваю восемнадцать мерцающих свечей на торте «Красный бархат». Бутылка шампанского от джентльмена у бара. Да, того высокого, в безупречном костюме цвета хрома. Рука на моей пояснице, стальной взгляд серых глаз. Резкое лицо, исчерченное морщинами, склоняется к моему. Волосы цвета застывшего сливочного масла. Пальцы протягивают мне визитку, поблёскивает обручальное кольцо. А затем — бесчисленные гостиничные номера, безликие и одинаковые. Не оставляющие следа в памяти. И страсть, которую забыть невозможно. Рубиново-красные повязки на глаза и прохлада наручников на моих тонких запястьях. Кожаный кончик стека скользит по ложбинке вдоль позвоночника, его ласковый укус обжигает мою нежную молодую кожу. Каждый выдох — вздох, каждый взгляд — безмолвное понимание, каждое прикосновение — запретный экстаз. Никаких перспектив на будущее, ни единой, лишь безрассудное безумие и разбитое сердце в неизбежно горьком конце.

Пошатываясь от стыда и горя после последних сказанных слов, именно тогда я твёрдо решила сделать всё как надо, чтобы обрести хорошую, безопасную, обычную жизнь. Возможно, не слишком захватывающую, зато надёжную. Высшее образование и стабильный доход. Благоразумный парень подходящего возраста. Ипотека и дом. Попытки завести ребёнка в молодости — именно для того, чтобы избежать проблем с зачатием позже. Всё это — жертвы, на которые мне никогда не стоило идти.

И теперь, когда все надежды на будущее бесспорно и безвозвратно утрачены, разве я не чувствую, как моё сердце вновь бьётся в такт безумию?

После долгих лет в подвешенном состоянии падение может опьянять не меньше, чем полёт.

Телевещание прекращается совершенно внезапно. Однажды утром нас встречают лишь помехи на экране. Всего несколько дней спустя пропадают электричество и мобильная связь. Постепенно мы начинаем коротать время за настольными играми, книгами и разговорами в общей гостиной, но время становится тягучим, замедленным нашей общей неутихающей тревогой.

Когда телевизор перестаёт быть нашим окном в мир за закрытыми дверями, мы вновь обращаем взгляды к настоящим окнам и со всё бо̀льшим ужасом наблюдаем, как с каждым днём становится всё меньше солдат, патрулирующих улицы.

Примерно через две недели после прекращения вещания не остаётся ни одного. Вместо них наконец появляются заражённые, свободно бродящие небольшими стаями. Их приближение обычно возвещает мучительное рычание, движения у них свирепо-стремительные и дёрганые.

Через несколько дней нам приходится признать, что снаружи больше никого не осталось, кто мог бы приносить нам еду.

— Ты не могла бы выйти?! Ты там уже целую вечность, между прочим, — Петр колотит в дверь ванной как раз в тот момент, когда я начинаю отстирывать пропитавшуюся ткань. Вода и кровь текут по моим рукам, красные капли неряшливо пятнают белизну раковины.

Совсем не соответствуя общей напряжённости, ласковый вечерний свет заливает маленькую ванную в старинном стиле. Трудно поверить, что всего пять недель назад мы бы выбежали на улицу фотографировать великолепный закат, чувствуя себя в безопасности в своём мире, пусть и не вполне беззаботно. Всё выглядит безмятежным в обманчивом свете, который так равнодушно озаряет, возможно, последние дни нашей жизни.

— Дай мне ещё минутку, — кричу я Петру.

— Да ёб твою мать, — ругается он, что для него совсем нехарактерно.

— Вот, я закончила.

Раскладываю выстиранную футболку сушиться на краю отдельно стоящей ванны с медными кранами в форме цветков.

Открываю дверь и оказываюсь лицом к лицу с Петром, который тут же отступает к окну.

— Ты не пойдёшь?

— Нет.

Он упорно смотрит наружу, а мягкий вечерний свет окружает его ореолом.

— Тогда почему тебе мешало, что я там? — спрашиваю я тоном, который, надеюсь, не спровоцирует ссору.

К сожалению, в эти дни почти всё становится поводом для ссоры с Петром. Он резко разворачивается, испепеляя меня взглядом. Его квадратный подбородок краснеет.

— Потому что кому вообще нужен целый час в ванной?! — выплёвывает он.

— Какая разница?

Вопрос достаточно невинный, но я знаю, что он безмерно разозлит Петра, потому что тот не сможет придумать разумный ответ. Поэтому я пытаюсь избежать новой вспышки, неуклюже цепляясь за другую тему, за любую другую тему…

— Послушай, мне жаль, что еды так мало…

— Это вообще тут при чём? — вызывающе перебивает меня Петр.

— Просто ты всегда немного раздражительный, когда голоден, — осторожно отвечаю я.

— Я раздражительный, потому что мы не можем и дальше просто сидеть здесь и ждать помощи! Никто не придёт! Этим городом больше никто не управляет. Как, судя по всему, и всей страной.

— Наверное, ты прав, — соглашаюсь, сама уже некоторое время размышляя точно так же. — Нам придётся действовать. Может, попробовать выбраться из города. Но не мог бы ты подождать ещё пару дней? Не думаю, что могу куда-то идти в таком состоянии, — я указываю на свой живот.