Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 81

Я фыркаю, качая головой, и смотрю в окно. Слева мы проезжаем склады, расположенные через равные промежутки, а справа в полуденном солнце сверкает море. Мы приближаемся к цели.

— О какой угрозе вообще может идти речь? — спрашиваю я с притворной невинностью. — Ты сам сказал: «Крайне маловероятно, что это ловушка. Мы можем оказаться слишком полезны, чтобы от нас избавляться», — подражаю его низкому голосу.

— Вечно дерзишь, — цокает он языком, но без раздражения. — Айе, я так сказал. Но я могу ошибаться, — в его мрачном тоне ненадолго мелькает веселье и тут же исчезает. — Знаю, звучит невероятно, но, представляешь, такое бывает.

— Единственное невероятное здесь — то, что ты сам это признаёшь, — язвлю я, и он сердито на меня смотрит. — К тому же именно поэтому я и хотела поехать.

— Чтобы помочь мне вырваться с боем? — он недоверчиво приподнимает брови, ясно показывая, как оценивает наши шансы.

— Нет. Чтобы умереть с тобой, — просто поправляю я.

Склады слева довольно резко сменяются домами и многоквартирными зданиями, разбросанными среди запылённой зелени.

Он изумлённо моргает.

— Я хочу жить без тебя не больше, чем ты без меня. Ты всегда говорил, что несправедливо требовать от других того, на что не готов сам.

— Это сказала Элеонора Рузвельт. Я лишь её цитировал.

— Неважно. Ты бы согласился отпустить меня рисковать жизнью в одиночку?

Он медленно качает головой.

— Вот видишь? Тогда и от меня не стоит этого ждать.

Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но затем закрывает и прочищает горло. Тяжело сглатывает.

— Возможно, я был слишком груб, — очень тихо говорит он, и раскаяние прорезает его лицо, словно раны.

— Да, — подтверждаю я, прежде чем добавить будто бы себе под нос, но явно намереваясь быть услышанной: — Ничто ещё так охрененно меня не заводило.

В ответ Эйнар лишь ругается, едва не съехав с дороги в канаву. Но остаток пути мы проводим в молчании, и город постепенно предстаёт перед нами во всём своём поблёкшем великолепии узких улиц и переулков, зданий, веками безмолвно разрушающихся, чьи краски бледнеют, но ещё не выцвели окончательно.

Старый город и гавань отгорожены самодельной стеной, недавно возведённой между тесно стоящими многоэтажными домами с окнами, закрытыми ставнями. Наспех сооружённая конструкция, в основном из красного кирпича, раствора и бетонных блоков, резко контрастирует с потрескавшейся и облупившейся штукатуркой всевозможных оттенков жёлтого. Мы паркуемся на улице перед металлическими воротами, открываемыми вручную.

Выбравшись из машины, я вдыхаю тёплый средиземноморский воздух и потягиваюсь. При этом поднимаю взгляд и замечаю, что некоторые деревянные ставни открыты, а в проёмах старинных окон стоят мужчины с автоматическим оружием. Смущённо поправляю закреплённые за спиной лук и колчан.

Ворота открываются в облаке пыли, которая ненадолго закручивается в танце, прежде чем снова осесть на дорогу. За ними нас ждёт одинокий мужчина. Он высокий и загорелый, волосы и густая борода — смесь тёмных и седых прядей, распределённых настолько равномерно, что при любых других обстоятельствах я решила бы, что они крашеные. Тёмные решительные брови круто изогнуты, а улыбка, с которой он нас приветствует, не вполне достигает чёрных хищных глаз.

— Добро пожаловать в Бастию, наши дорогие, уважаемые гости, — он разводит длинные руки. — Я Виктор Иоан Сантини.

Обменявшись первыми любезностями, мы следуем за Виктором Иоаном Сантини на террасу бывшего ресторана у моря, затенённую лиственными кронами старых плакучих фикусов. В каждом втором окне, мимо которого мы проходим, стоят вооружённые мужчины, а некоторые даже маршируют по улицам, обвешанные пулемётными лентами. Это устрашающая демонстрация силы. Я с облегчением обнаруживаю, что на террасе этих охранников нет. От гнетущего ощущения, что за мной наблюдают, у меня покалывает затылок.

На террасе аккуратными рядами стоят деревянные и металлические столы и стулья, словно события последних полутора лет их совсем не затронули. Я едва подавляю желание застонать, с неприятным предчувствием представляя, каково будет сидеть на этой жёсткой поверхности.

— Чудесное место. Не хватает только пиццы и апероля, — любезно говорит Эйнар, отодвигая для меня стул, на который я осторожно сажусь, прежде чем взять себе другой.

— Вообще-то это можно устроить, — столь же учтиво отвечает пришедший с нами Анджело Росси. — Наш повар с радостью приготовит для вас пиццу. Позвольте порекомендовать свежие сардины и каперсы. Или вы не любитель морепродуктов, господин…?

— Андерсен, — непринуждённо подсказывает Эйнар.

Я с потрясением осознаю, что никогда не знала его фамилии, а он ни разу не спрашивал мою. Вообще-то я не знаю и фамилий остальных: Дэйва, Кевина, Моники… Такие вещи казались устаревшими пережитками прошлого, бесполезными в нашей новой реальности. Но, возможно, они всё-таки вернуться в моду.

— Сардины и каперсы звучат неплохо, спасибо. Тебе такую же, дорогая? — Эйнар поворачивается ко мне.

— Просто с помидорами и сыром было бы замечательно, — отвечаю я, и от одной мысли у меня текут слюнки.

— Разумеется. А как насчёт Sauvignon Blanc к пицце?

— С удовольствием, большое спасибо, — отвечает Эйнар с точно выверенной интонацией, в которой дружелюбное оживление сочетается с осторожностью, чтобы хозяева могли расслышать между строк. Он хочет союза, но пока не доверяет их намерениям.

Анджело Росси уходит позаботиться об угощении. Минуту-другую мы втроём смотрим, как морские волны мягко набегают и отступают, ритмично шурша песком и галькой.

— Прежде всего мы хотим выразить вам признательность за бескорыстное служение нашей стране, господин Андерсен, — говорит Виктор Иоан Сантини, выделяя слово «нашей» ровно настолько, чтобы дать понять: мы не можем претендовать на такое же чувство принадлежности к этой стране. — О вас обоих я слышал настоящие легенды. Теперь вижу, что по крайней мере те, что касались вашей красоты, были совершенно правдивы, госпожа Андерсен.

Я открываю рот, чтобы возразить, но закрываю, оставляя Эйнару решать, хочет ли он исправить предположение Сантини о том, что мы женаты. Он не хочет, о чём даёт мне знать насмешливым взглядом.

Я слежу, чтобы на лице не дрогнул ни один мускул. Не смутившись моим безразличием к комплименту, Сантини продолжает на безупречном английском, таким тоном, словно притворяется впечатлённым, но при этом хочет, чтобы мы понимали, что он притворяется.

— И какой бы прекрасной вы ни были на самом деле, эти слухи далеко не самые сенсационные из тех, что я слышал. Например, говорят, вы способны в одиночку отправить на тот свет пятьдесят фурий, вооружившись одним лишь луком?

Он не сводит с меня глаз, глядя как акула, готовая пожрать добычу.

— Я бы сказал, семьдесят в удачный день, — поправляет его Эйнар с ироничными нотками в голосе, но Сантини не так-то просто сбить с толку.

— А вы, Monsieur Андерсен, — он переводит взгляд на Эйнара, плавно переходя на французское обращение. — Правильно ли я понимаю, что вам удалось объединить поселения во всех горных районах? Состоящие преимущественно из гостей нашей страны, таких же, как вы сами?

Холодная улыбка растягивает тонкие губы Сантини, из его голоса исчезают все следы радушия. Лишь едва заметное подёргивание изогнутой брови выдаёт хоть какие-то эмоции.

Что-то поскрипывает в ветвях плакучего фикуса над нашими головами, покачивающихся на тёплом морском ветру. Я слегка ёрзаю на стуле, пытаясь унять протесты измученных ягодичных мышц, но Эйнар совершенно неподвижен. Он даже пальцем не шевелит и почти не моргает.

— Всё верно, — говорит он так, словно не замечает нарастающей настороженности Сантини. — Мы делали то, что считали необходимым, чтобы не просто выжить, но и снова начать процветать. Как человеческий род в целом, вне зависимости от национальности.