Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 7
Мы останавливаемся возле телевизора, закреплённого на стене у стойки регистрации, а вокруг нас волнуется толпа встревоженных постояльцев. Петр смотрит на этот хаос, раскрыв рот от потрясения. Судя уже по одному шквалу взволнованных голосов, тревога — не просто тщательно продуманная шутка. Не похоже это и на чрезмерную предосторожность в обычной ситуации, которую полностью держат под контролем. Что бы ни происходило, это всерьёз.
За стойкой регистрации стоит всё та же молоденькая полька, которую мы видели сегодня днём. Она высокая, с непропорционально длинными по отношению к стройному туловищу ногами. У неё мышиного цвета волосы и широко посаженные выпуклые глаза, из-за которых она кажется вечно удивлённой. Сомневаюсь, что ей уже исполнилось двадцать. Сейчас она, похоже, вот-вот расплачется, тщетно пытаясь убедить гостей перестать выкрикивать вопросы всем одновременно. Меня пронзает жалость к ней.
Между тем Петр по-прежнему выглядит совершенно растерянным, не понимая, что нам делать дальше. Кроме девушки за стойкой, персонала здесь нет, а судя по её затравленным ответам и тону, близкому к истерике, о происходящем она почти ничего не знает. Что и повторяет людям, которые упорно пытаются вытрясти из неё ответы.
— Привет, вы не знаете, что всё это значит? — подхожу к компании из четырёх молодых англичан, которых мы видели за завтраком.
Один из них поворачивается ко мне. У него рыжевато-каштановые волосы и круглое добродушное лицо с заметно приподнятыми уголками губ, из-за чего кажется, будто он постоянно улыбается.
— Вы что, сегодня совсем не смотрели новости? — спрашивает он недоверчиво, но без тени нетерпения.
Несмотря на всю серьёзность ситуации, я невольно на несколько секунд заслушиваюсь его безупречно чистым произношением, ритм которого смутно напоминает нежное журчание прозрачного ручья, струящегося по гладким камням.
— Нет, — отвечаю я, внезапно остро ощущая, как английские слова словно скребут по моим голосовым связкам. — В отпуске мы стараемся обходиться без новостей…
— Понятно. Ну, судя по всему, сейчас распространяется какая-то новая жуткая болезнь. Лучше сами посмотрите несколько секунд, сразу поймёте, — он указывает на экран телевизора над головами своих приятелей.
Мы с Петром следуем его совету. За общим шумом звук передачи не слышен, но он и не особенно нужен. Одни только кадры на экране говорят нам больше, чем хотелось бы знать.
Сначала мы видим короткую запись с мужчиной, привязанным к больничной койке, который яростно пытается вырваться из пут. Его суровые брови и римский нос придали бы ему облик императора, если бы не совершенно безумное выражение лица.
— Должно быть, это вирус. Есть теории, что он возник в результате реассортации7 вируса бешенства с чем-то… новым, — говорит другой англичанин из компании.
Он пониже ростом, с широким животом и бледным одутловатым лицом, наполовину скрытым за очками с толстыми линзами в узкой металлической оправе.
— Сейчас инкубационный период составляет около недели, но это у нового штамма. У старого он был дольше. Люди распространяли инфекцию, ещё не осознавая, что больны. Пока подтверждена только передача через биологические жидкости и слюну. Но из-за долгого инкубационного периода инфекция к настоящему моменту успела распространиться практически по всему миру. Всё очень, очень плохо, — говорит он таким тоном, что мне кажется, будто ему чуть ли не хочется потереть руки от возбуждения.
Затем показывают запись с кудрявой женщиной средних лет, почти такой же широкой, как и высокой, которая вертится на месте посреди дороги с выражением возмущённого недоумения на лице. Рот у неё открыт, черты искажены звериной гримасой, глаза налиты кровью и слегка выпучены. Она моргает гораздо реже, чем обычный человек. Вокруг неё широким кругом стоят несколько человек, и каждый держит перед собой мобильный телефон, снимая её. Не подав ни малейшего признака своего намерения, она срывается с места со скоростью стрелы. Бросается на молодого человека в спортивной одежде и валит того на землю. Он пытается выбраться из-под неё, пока её чудовищное намерение не становится очевидным. Тогда он хватает её за голову и пытается удержать подальше от себя, но ему это не удаётся, и её зубы впиваются ему в плечо. Кровь пропитывает его белую футболку, а лицо кривится от боли.
— Господи Иисусе, — стонет Петр. — Ох, блядь! Что это?
— Ужас, правда? — непринуждённо соглашается первый англичанин, несмотря на тревожную складку между бровями. — Похоже, вирус поражает нервную систему и изменяет сознание. Заражённые теряют ориентацию. Их когнитивные способности сильно страдают, они больше не могут говорить и почти не понимают, что происходит вокруг. И самое главное, как вы уже видели, они становятся очень агрессивными. Нападают на других людей, животных, на всё, что движется или издаёт хоть какой-нибудь звук поблизости. Что любопытно, друг на друга они не нападают…
— А вот это одна из самых захватывающих особенностей, — перебивает молодой человек в очках таким тоном, словно переживает самую увлекательную ночь в своей жизни. — Согласно одной теории, инфекция вызывает почти неуловимый запах, но заражённые его распознают. Понимаете, вирус стремится распространяться дальше, поэтому собственный запах его отталкивает, а через него — и заражённых. Так что вместо того, чтобы нападать друг на друга… они ищут здоровых людей.
Следующий ролик — съёмка Таймс-сквер с воздуха. Отряд солдат в касках посреди площади кажется лишь крошечным пятном армейского зелёного цвета в накатывающем море тёмных, залитых кровью фигур. Словно сочная гусеница в гнезде красных огненных муравьёв. Подпись внизу экрана гласит: «Нью-Йорк захвачен».
Я сдавленно ахаю.
— Они в них стреляют? Вот так просто? — потрясённо спрашивает Петр.
— Здесь нет, во всяком случае пока, а в США — да. Только там, где всё захвачено и сдерживать их уже невозможно, в основном в крупных городах. Но это не лучшая идея. Любой шум притягивает их как магнит, — на этот раз говорит высокий долговязый чернокожий парень с афро цвета корицы, и я понимаю, что ошиблась, приняв их всех за британцев. В его речи отчётливо слышится американский акцент. — Застрелишь одного — появятся ещё десять. Это снято сегодня утром. С тех пор Нью-Йорк пал. Его просто больше нет. Он в их руках.
По телевизору показывают, как на заражённых сбрасывают несколько бомб, но эффект кажется ничтожным. Из зданий к солдатам устремляются всё новые и новые тела. Теперь подпись внизу экрана гласит: «У армии США почти закончилась взрывчатка».
Я стою как вкопанная, не находя слов. Петр стонет и пятится к стене, чтобы опереться на неё, растирая лицо ладонями. Затем крепко хватается за собственные волосы, словно собирается их вырвать. Он несколько раз открывает и закрывает рот, как рыба, с совершенно пустым выражением лица.
Моя реакция на потрясение совсем иная. Я испытываю безумное желание рассмеяться. Мне хотелось бы списать его исключительно на истерику, если бы не тот факт, что ужас — не единственное, что я чувствую. Я не могу отрицать лёгкого возбуждения, которое пробуждается внутри меня, встряхивая крылышками, словно мотылёк перед полётом. Происходит нечто грандиозное, историческое, и нам предстоит стать частью этого. Наши жизни изменятся полностью и бесповоротно, уже никогда не будут прежними. Скорбь по всем погибшим горит во мне пламенем, но мотылёк кружит вокруг него, нисколько не заботясь о том, что оно обжигает.
Через мгновение я снова осознаю множество звенящих в ушах голосов и несколько безумную суету разъярённой толпы в холле у стойки регистрации.
— Кстати, я Дэйв, — говорит рыжевато-каштановый англичанин, пожимая нам с Петром руки с улыбкой чеширского кота. — Рад познакомиться с вами здесь, на исходе привычного нам мира.
— Кевин, — следом представляется бледный парень в очках.
Долговязого чернокожего американца с выступающими вперёд верхними зубами зовут Джош. Остаётся Амит, щуплый парень с карамельной кожей и тёмными оленьими глазами. Затем мы обмениваемся кое-какими сведениями о себе и узнаём, что все они учатся на медиков в Бристольском университете. Я как раз рассказываю им о годе, который провела в Лондоне, когда раздаются громкие всхлипы. Бедная молоденькая полька за стойкой наконец срывается и безудержно рыдает, уткнувшись лицом в свои ловкие ладони.