Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 79

— Позволь мне, милая, — Дэйв подталкивает их своей лопатой к погребальному костру. — Готово.

— Кажется, меня сейчас вырвет, — объявляю я, сгибаясь пополам и не зная, что лучше, глубоко дышать сквозь шарф на лице или вообще не дышать.

— Мерзость, тут не поспоришь, — похлопывает меня по спине Дэйв.

— И это говоришь ты! Ты же делал вскрытия! — замечаю я. — А я никогда не хотела знать, насколько чужеродно выглядят человеческие внутренности. Или как они… пахнут.

Меня накрывает новый приступ тошноты, и я стону, чувствуя, как выворачивает желудок.

Наконец выпрямившись, я позволяю Дэйву обнять меня и кладу голову ему на плечо. Нет на свете ничего утешительнее его медвежьих объятий — крепких, очень мужских, почти удушающе тёплых, яростно защищающих и совершенно лишённых сексуального напряжения. У меня два младших брата по матери, но ни с одним я не была особенно близка, и лишь с Дэйвом я поняла, каково это — по-настоящему иметь брата, мужчину, который любит меня и заботится обо мне, без малейшего намёка на возможное влечение между нами.

— Если хочешь исчезнуть, я никому не скажу, — говорит он, поглаживая мои волосы.

— Нет, не могу. Это было бы нечестно по отношению к остальным.

Мимо проходит Эйнар, и я вижу, как он бросает на нас прищуренный взгляд. Едва поняв, что я всего лишь с Дэйвом, он немного расслабляется, но ревнивая хмурость не исчезает до конца, и вокруг глаз остаются складки недовольства. Не глядя под ноги, он тут же поскальзывается на луже тёмной, сворачивающейся крови и едва не теряет равновесие. Я смеюсь над ним, но отстраняюсь от Дэйва.

— Грёбаные твари даже после смерти доставляют неприятности, а, дружище? — окликает Эйнара Дэйв.

Эйнар отвечает своим болезненным шёпотом, неслышным за шумом моря, ветра и окружающих голосов.

— Знаешь, дружище, сегодня ты мне кажешься на редкость терпимым. Интересно, почему бы это… — Дэйв тянется вверх, чтобы дружески похлопать Эйнара по плечу, возражения того совершенно беззвучны.

Затем Дэйв отходит собрать ещё несколько разбросанных конечностей и дать нам побыть наедине.

— Так тебе и надо, — говорю я Эйнару. — Ты что думал, у меня романтический момент с тайным любовником? Здесь?!

Он говорит что-то, чего я не слышу, с очаровательно сердитым видом. Ещё немного ворчит и стягивает ткань с лица, уголки губ подёргиваются от улыбки.

— Буду считать, что это было извинение, — поддразниваю его, но подхожу ближе.

Его рука со скоростью затаившейся гадюки выстреливает вперёд, хватает мою и рывком притягивает меня к нему.

За суровой маской в глазах пляшут весёлые искорки. Стянув ткань и с моего лица, он склоняется ближе, дыхание щекочет ухо, когда он шепчет одновременно угрожающе и соблазнительно:

— Я сказал, перестань дерзить, девочка моя, иначе завтра охрипнешь уже ты.

На то, чтобы сжечь все трупы и убрать последствия бойни, уходят четыре дня, каждый омерзительнее предыдущего, и если кто-то из нас не ненавидел заражённых живыми, то мёртвыми их уж точно ненавидят все. В эти дни конца сентября ещё достаточно жарко, чтобы тела быстро раздувались, начинали вонять и привлекали всевозможных насекомых и грызунов. Не говоря уже обо всех жутких выделениях. Пожалуй, хуже всего оказываются утопленники — бродяги, упавшие в воду у пристани и всплывшие с чудовищной вонью из-за посмертного вздутия.

И всё же мы справляемся, и в конце концов на улицах остаются лишь гнилостные тёмные пятна. Самые страшные мы оттираем щётками, поливая морской водой из вёдер, но надеемся, что с остальными со временем разберётся дождь.

Несколько недель спустя, одним (наконец-то!) дождливым днём, я лежу в нашей постели, прикрытая лишь шёлковым одеялом, с книгой на согнутых коленях и рукой Эйнара вокруг обнажённых плеч. За высокими окнами вода льёт стеной, усыпляюще барабаня по стёклам. Этот звук лишь изредка прерывают раскаты грома. Эйнар пока отложил свою книгу и молча, задумчиво смотрит перед собой. Внезапно в дверь громко стучат, и Расс входит, не дожидаясь приглашения.

Я поспешно подтягиваю одеяло, прикрывая грудь, и чувствую, как густо краснею.

— Ох! — Расс замирает на месте, обнаружив, что мы почти совсем не готовы принимать гостей.

Должно быть, у нас вид пойманных с поличным. Бо̀льшую часть этого дня мы провели в той же постели, но занимались отнюдь не чтением, с чувственной неторопливостью людей, желающих продлить удовольствие настолько, насколько это вообще возможно. Даже воздух до сих пор густ от остатков нашей страсти.

Не то чтобы Расса это смущает. Он широко ухмыляется, останавливая на мне взгляд с едва скрытым мужским одобрением.

— Что случилось, дружище? — Эйнар под одеялом натягивает трусы и встаёт, мышцы и сухожилия его массивной спины покрыты тонкой плёнкой пота.

— Тут посланник, — объявляет Расс, — из Бастии. Хочет увидеть тебя и Ренни.

— Из Бастии? — я выпрямляюсь, с трудом удерживая на себе скользкое одеяло. — Что, из того так называемого правительства, о котором нам рассказывал голландец? Новой Корсики?

Эйнар оборачивается и, увидев мои мучения, подходит и решительно, плотно укутывает меня одеялом.

— Я как раз о них думал. О том, что придётся с ними встретиться и выяснить, как лучше с ними иметь дело. Рано или поздно это должно было случиться, — замечает он. — Просто я надеялся, что позже.

Затем он подбирает с деревянного пола брюки, рубашку и поспешно одевается.

— Пойдём, — проходя мимо, он хлопает Расса по плечу. — Подождём Рен снаружи.

— Конечно, — Расс кивает, но, дойдя до двери, поворачивается ко мне. — Кстати, Ренни, тебе очень идёт такой вид, милая. Очень идёт.

Указывает он на мои растрёпанные волосы и всё ещё разгорячённую кожу после нескольких часов в объятиях Эйнара, чья щетинистая челюсть прошлась по каждому её сантиметру. Он смеётся, несмотря на убийственный взгляд Эйнара и вопрос, заданный без тени юмора:

— А, значит, умереть хочешь, да?

За окном молния раскалывает небо. Её резкий свет проникает сквозь покрытое пылью стекло и падает на Жан-Люка, расхаживающего по небольшой передней. За тяжёлой деревянной дверью, в одном из редко используемых залов, наш гость ждёт нашего появления.

— Эйнар, Ренни!

Жан-Люк замирает, когда мы друг за другом входим через главный вход, промокшие как курицы, хотя от нашего дома идти совсем недалеко.

Жан-Люк серьёзно смотрит на нас и без предисловий говорит:

— Мне это не нравится. Совсем. Кажется, я знаю, кто этот человек, — добавляет он шёпотом, указывая большим пальцем на дверь за спиной.

— Ты его знаешь? Ещё до Вспышки? — спрашиваю я.

— И да и нет. Мне кажется, лицо знакомое. Будто я видел его по телевизору.

Эйнар вопросительно поднимает брови.

— Судя по тому, как он говорит, как преподносит всё это новое правительство… У меня есть догадка. Понимаете, за несколько лет до Вспышки образовалась новая группа сепаратистов, называвших себя Les Fils Véritables de la Corse.

— Истинные сыны Корсики? — перевожу я, и Жан-Люк кивает, а Эйнар удивлённо поворачивается ко мне.

— Переводчица, любовь к языкам, — вполголоса поясняю я ему.

— Если не ошибаюсь, он был — и, возможно, остаётся — одним из их руководителей. Конкретных людей так и не осудили из-за нехватки доказательств, но было известно, что группа вооружена и крайне воинственна. На её счету несколько взрывов и множество нападений на французских чиновников и даже некоторых видных жителей-французов. Я и сам за отделение — или был, когда это ещё имело значение. Но не той ценой, которую готовы были заплатить Les Vrais Fils. Эта группа очень опасна.

Эйнар внимательно слушает, не сводя глаз с Жан-Люка, и наконец кивает, когда тот заканчивает.

— Он согласился на обыск на предмет оружия? — спрашивает он.

— Айе, — сразу отвечает Расс. — При нём были винтовка, револьвер и большой нож. Всё отдал без возражений, объяснил, что это для личной защиты на случай, если застрянет по дороге сюда и придётся столкнуться с заражёнными. Я его обыскал, другого спрятанного оружия не нашёл. Если это что-то значит, он показался… нормальным мужиком. Принёс конверт, говорит, внутри письменное приглашение для вас двоих.