Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 78

— Мы на финишной прямой! — гаркает Эйнар. — Бомбы и напалм, просто продолжайте бросать, пока не закончим. Лучники, снайперы, добивайте тех, кто остался.

Фурий остаётся лишь несколько сотен.

Кончики пальцев моей лучной перчатки истёрлись и обтрепались. Я пошатываюсь, думая, как нелепо было бы сейчас просто сдаться, позволить им ворваться и захватить нас. Не знаю, как мне удаётся хоть в кого-то попадать, но удаётся. Я одна из немногих, большинство моих товарищей к этому времени слишком измотаны для необходимой точности.

Сотни превращаются в десятки.

— Рен, дорогая, — Эйнар снизу обхватывает мою икру, привлекая внимание. — Пройдись вдоль стены и стреляй по своему усмотрению. Не хочу тратить больше бомб и патронов, чем необходимо. А у большинства остальных лучников уже нет сил целиться, — его голос болезненный и слабый, но он широко улыбается мне снизу вверх, а усталые складки лица меркнут в свете победы, весело сияющем в бледно-голубых глазах.

Я молча подчиняюсь и, словно в трансе, сную взад-вперёд, настолько быстро, насколько позволяют ноги, стреляя в бродяг, проскользнувших сквозь завесу взрывов. Большинство и без того беспомощно топчется на месте, скользя по крови и разбросанным по земле кишкам, спотыкаясь о трупы.

Остальные лучники, снайперы и метатели бомб уступают мне дорогу и валятся на возвышенную площадку под стеной, греясь в последнем тепле закатного солнца. Я отчаянно хочу присоединиться к ним, всё тело вопит, требуя лечь.

После, кажется, тысяч шагов остаётся последний одинокий бродяга, хромающий к нам по дороге. Старый, высохший, с обнажённым дряхлым телом. Сквозь обвисшую жёлтую кожу проступают рёбра, выпирают кости. Я не могу определить его пол. Всё скрыто свободно свисающей складкой кожи внизу живота.

— Не хочешь нанести последний удар? — я поворачиваюсь к Эйнару, поднимающийся вечерний ветер отбрасывает волосы от его лица, словно львиную гриву.

— Он весь твой, девочка моя, — Эйнар ухмыляется, сверкнув зубами. — Ты заслужила последний выстрел.

Я бы заметила, что он тоже, но слишком измотана даже для такого короткого разговора.

Выпускаю стрелу и промахиваюсь. Накладываю и выпускаю следующую, которая тоже летит далеко от цели. Третья стрела становится последней. Фурия падает на землю, дёргая иссохшими мышцами.

На ногах остаются лишь немногие. Мы с Эйнаром, Джош, Расс, Сирил, Микки, Луи, Жюль и несгибаемый Жан-Люк. И Эмма, которая всё-таки оказалась во многом похожа на сестру Лену.

Солнце висит низко над горизонтом на западе, а цитадель за нашими спинами отбрасывает длинную тень, скрывая лицо Эйнара, пока он смотрит вниз на ад, сотворённый собственными руками.

— Так я кую своё наследие гибели, — тихо, отрешённо произносит он, словно обращаясь к кому-то, кого видит лишь он один. — Разрушение — моя судьба. Истребление — моё искусство. Смерть — моя вотчина.

— Ну и чувство триумфа, да? — говорю я, главным образом затем, чтобы его голова не раздулась настолько, что шея перестанет её держать.

— Оно ещё придёт, Рен, — его голос — лишь надломленный шёпот.

— Каковы дальнейшие приказы, капитан? — дружески хлопает Эйнара по спине Расс.

— Первый — больше никогда меня так не называй. Второй — я беру первый караул, а вы все идёте отдыхать.

Не нуждаясь в повторении, все уходят, а Эйнар с кряхтением садится на ступени, не отрывая глаз от чудовищной бойни за стеной. Я тоже остаюсь, не понимая, действительно ли пошатываюсь или это только голова кружится, медленно описывая круги.

— Иди сюда, девочка моя, — нежно притягивает меня к себе Эйнар.

Я практически падаю на него. Бросаю колчан и лук на землю и ложусь головой к нему на колени, пока он гладит мой лоб, убирая выбившиеся волосы.

— А как же ты? — спрашиваю я, но так и не узнаю ответа. Успокаивающий сумрак уже заполняет меня с головы до ног, укрывает тёплым одеялом и притупляет чувства, и я засыпаю, забыв об окружающем мире.

38

ПЕРЕМЕНЧИВЫЕ ВЕТРА

Я просыпаюсь, чувствуя себя кусочком пазла, силой втиснутым не на своё место. Голова раскалывается, брюки пропитаны кровью, суставы ломит, мышцы пульсируют болью, и даже просто поднять голову с колен Эйнара кажется непосильной задачей, к которой я пока не готова.

Горло и лёгкие прожигает от жуткого запаха дыма, крови и обугленного мяса. Воздух заметно прохладнее, чем днём, и в нём чувствуется характерная осенняя сырость. Я понимаю, что продрогла до костей.

Уже стемнело, в нише стены горит керосиновая лампа. Расс стоит над Эйнаром и тихо с ним разговаривает, свет лампы лишь частично освещает его небритое лицо.

— Пора просыпаться, дорогая, — Эйнар убирает прядь с моего лица. — Расс пришёл сменить нас. Можно идти домой.

— Ой, — стону, пытаясь принять более вертикальное положение.

— Прости, любимая, — помогает мне сесть Эйнар. — Хотел бы я просто отнести тебя в постель, но, честно говоря, не знаю, хватит ли сил.

Выглядит он так, будто не хватит. Лицо изборождено усталостью, кожа даже в мягком свете кажется землистой, а под глазами — тёмные припухлости, похожие на синяки. Голос звучит так, словно кто-то изрубил его связки мачете, и от одного этого звука я морщусь, будто от боли.

— Пока мне не приходится нести тебя, думаю, мы справимся, — говорю, выпрямляясь, и в ответ Расс посмеивается, а Эйнар издаёт мучительный хрип.

— Так, — Эйнар встаёт. — Около часа назад я ещё слышал стоны нескольких из них, — говорит он Рассу, — но с тех пор всё тихо. Не думаю, что будут проблемы.

Он обнимает меня одной рукой, и, прислонившись друг к другу ради тепла и поддержки, мы идём к нашему городскому дому, где ждёт кровать с шёлковыми простынями.

Эйнар был прав насчёт чувства триумфа. Оно приходит с опозданием, но всё-таки приходит, когда на следующее утро мы собираемся в зале на поздний завтрак. У всех всё болит, все устали, но разговоры за столом оживлённее, чем когда-либо, и в воздухе витает особое чувство — предвестие того судьбоносного мгновения, когда мы наконец ощущаем перелом. Человечество не просто выживет, но вновь воцарится. Впервые за долгое время этим утром я слышу множество разговоров о планах и мечтах на жизнь после пандемии. Кто-то хочет завести семью, другие надеются построить дом или вернуться к своей профессии.

И я понимаю, что вернула нам наша победа. Одним простым словом — будущее. Вспышка отняла у всех нас представление о будущем. Пандемия не позволяла нам далеко заглядывать вперёд. Мы строили планы на завтра или, возможно, на следующую неделю, в лучшем случае — на следующий сезон, но никто не смотрел дальше, потому что делать это с какой-либо уверенностью было невозможно. Пока мы не победили первую орду и не увидели, как перед нами вновь раскрывается будущее.

Хорошо, что мы так воодушевлены, потому что следующие несколько дней оказываются, пожалуй, самыми мрачными из всех, что кому-либо из нас довелось пережить за время пандемии. Необходимо убрать все тела, громоздящиеся на улицах под цитаделью. Единственный посильный способ — вытащить из них стрелы, сложить тела в погребальные костры, поджечь, а затем убрать пепел. Как выясняется, убивать фурий значительно легче, чем хоронить. Работа изматывает и физически, и эмоционально. К тому же приходится соблюдать осторожность, чтобы не заразиться и вовремя заметить бродяг, всё ещё цепляющихся за жизнь вопреки всему.

— Господи, я не могу, клянусь, не могу, — стону, выпрямляясь.

Я только что подцепила лопатой нечто подозрительно похожее на обугленную матку и бросила в ближайшую кучу. Перешагиваю через петли кишок, соскользнувшие с лопаты с тошнотворным влажным шлепком.