Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 77

Пока орда достаточно далеко и отвлечена, «Пежо» благополучно возвращается к парковке. Со своей позиции на углу я наблюдаю, как Джош выскакивает из машины и скрывается за Генуэзскими воротами. Глубоко выдыхаю, только теперь осознавая, что задерживала дыхание. Затем сосредотачиваюсь лишь на том, что впереди. Самые быстрые из орды уже пробираются вверх по извилистой дороге к цитадели.

Следующее отчётливое воспоминание — первая команда Эйнара. Я смотрю в низину, кишащую безликой массой, несущей погибель. Бродяги, клубки голов и конечностей. Ползут друг по другу, дерутся, чтобы пробиться в первые ряды. Подобраться ближе к нам, своей предполагаемой добыче, а на деле — своим палачам. Одни с воплями водобоязни падают в воду у пристани, другие напарываются на колья в траншеях и почти комично дёргаются, прежде чем обмякнуть.

Музыку уже давно выключили, и воздух вокруг дрожит лишь от звуков ярости.

— Лучники, приготовиться! — голос Эйнара звучит поверх всего, словно маяк во тьме. — Стрелы на тетиву… огонь!

Упорные тренировки в стрельбе на дальние расстояния сверху вниз, которыми я изводила учеников в предыдущие недели, дают плоды. Большинство лучников попадает в цель, тела в первых рядах фурий падают на землю, остальные спотыкаются о них в своём безумном беге в гору, а затем их насмерть затаптывают равнодушные собратья.

Совершенно невозможно представить, что они когда-то были людьми.

— Лучники, снова наложить стрелы и ждать. Снайперы… огонь!

Некоторое время спустя я замечаю ощущение, которое, как мне представляется, очень похоже на землетрясение. Земля вибрирует от топота бесчисленных ног, и моя внутренняя дрожь сливается с дрожью окружающего мира, пока не начинает казаться, будто инстинктивный, нутряной страх, бегущий по моим венам, переполняет меня и выплёскивается наружу.

Бродяги добираются до стены и, громоздясь друг на друга, начинают судорожно карабкаться вверх, цепляясь руками.

— Сбрасывайте бомбы! — спокойный и невозмутимый, Эйнар сам перегибается через край и бросает ручные гранаты в живое месиво внизу.

Солнце светит прямо над нами, отражаясь в стекле бутылок, когда коктейли Молотова дождём обрушиваются на врагов. Взрывы следуют один за другим, напоминая фейерверк.

— Ещё бомбы!

Я заворожённо смотрю, как в воздух взлетают конечности, а на асфальте внизу растекается кровь. И всё же причинённые нами разрушения почти не сказываются на тёмном потоке, который продолжает литься из-за огибающего холм поворота в низине. При виде этого я могу дышать лишь короткими, паническими, хриплыми вздохами.

— И ещё говорят, что ада нет, — слышу, как бормочет за моей спиной Моника, пополняя мой колчан.

Я ненадолго оборачиваюсь, чтобы поблагодарить её. Волосы безвольно висят влажными прядями вокруг усталого лица, и она едва отвечает на мою слабую попытку улыбнуться.

— У тебя протекло. Принести вещи, чтобы переодеться и привести себя в порядок?

Лишь тогда я замечаю, что брюки между ног мокрые и запачканы кровью. К счастью, я выбрала чёрные, поэтому издалека следы моего телесного беспорядка не будут видны.

— Нет, сейчас неважно. Спасибо, Мон.

Она убегает.

— Теперь напалм!

По команде Эйнара бродяги в первых рядах превращаются в бегущих огненных демонов, обугленных призраков, окутанных пламенем, в живые факелы. Я сгибаюсь от рвотного позыва, когда ноздрей достигает резкий запах химикатов и жарящегося мяса. Слышу, как кого-то ещё рвёт дальше по ряду.

— Обвяжи лицо шарфом! — рявкает на меня Амит из лучших побуждений, но с нервным раздражением, его собственное лицо закрыто чёрной тканью.

Следующее, что я осознаю: склон под цитаделью усеян трупами, конечностями и кишками, а берег пристани слева стал багровым от крови. Но нескончаемый поток погибели всё не иссякает.

— Почему, чёрт возьми, они всё ещё идут? — обвиняюще спрашивает меня Амит, словно это моя вина, его карамельное лицо пылает от жара.

Я слышу скулёж, что странно, ведь за адским рычанием, похожим на библейский гул нашествия саранчи, ничего не разобрать. Проходит немало времени, прежде чем я понимаю, что скулю сама.

— Лучники, огонь!

За то время, пока остальные целятся и стреляют, я выпускаю три стрелы. Все они теряются в общей массе, ничего не меняя.

— Снайперы!

Заражённые замирают на мгновение в первых рядах и валятся на землю. Другие карабкаются через них. У основания полуострова гора трупов вырастает холмом. Фурии лезут по нему к нам, злые и бездумные, срываясь вниз навстречу гибели.

— Бомбы!

Эйнар бросает новые гранаты среди очередного дождя коктейлей Молотова. Стеклянные бутылки тускло поблёскивают на солнце, уже начавшем клониться к западу.

Пусть они перестанут идти. Пожалуйста, пожалуйста, пусть они перестанут идти, — умоляю я неизвестно кого, по команде выпуская новые стрелы, которые снова и снова подносит раскрасневшаяся Моника с глазами, круглыми как блюдца.

Не знаю, сколько времени проходит, прежде чем моя мольба наконец оказывается услышана. Солнце безжалостно пытается поджечь волосы у меня на затылке, а мозг пульсирует от боли, словно поджаренный.

Мне кажется? Я пристально щурюсь на изгиб дороги, исчезающей между холмами. Неужели их толпа стала менее плотной, а в просветах стены из конечностей и тел теперь видно больше света?

— Лучники!

По команде Эйнара, чей голос к этому времени заметно охрип, я стреляю и промахиваюсь, проклиная себя. Затем поднимаю взгляд туда, где дорога к городу скрывается за поворотом среди холмов. Я ахаю. Ещё совсем недавно под легионами ног вообще не было видно асфальта. Теперь он виден.

Остальные уже показывают пальцами и возбуждённо переговариваются. Толпа наконец редеет. Наступает перелом.

Глядя вниз, в угасающий ад, трудно отличить настоящий, существовавший прежде склон от холма обугленных, изувеченных тел, выросшего у его основания. Когда очередные бродяги пытаются вскарабкаться по нему, сдвинувшиеся части тел порой увлекают их обратно вниз жутким оползнем.

— Они больше не идут, смотрите! — говорю я неизвестно кому, и никто меня не слышит, но я права: из-за поворота, хромая, выходят лишь последние одиночки.

Я измотана сверх всякой меры, руки и ноги тяжёлые и ноют, голова пульсирует. Наклоняюсь за бутылкой воды и делаю несколько глотков — ровно столько, чтобы потом не мучиться от переполненного мочевого пузыря. Ещё хватаю батончик мюсли, неловко возясь с обёрткой. Наконец вырвав его из упаковки, целиком запихиваю в рот.

— Лучники!

Едва не подавившись кусочками сладких овсяных хлопьев и сухофруктов, я стреляю, руки протестуют. Подстреленный мной заражённый падает назад, увлекая за собой ещё троих. Но некоторые перебираются через эту жуткую, непристойную груду изорванной, обугленной плоти и добираются до стены, яростно скребут камень в беспорядочных попытках взобраться наверх.

— Снайперы, снимайте тех, кто лезет!

Сам Эйнар подхватывает свой полуавтомат и целится поверх края стены, убивая десяток заражённых одного за другим.

Кровь покрывает стену и стекает на дорогу внизу, а подступающие бродяги скользят на ней, пробиваясь вперёд. Запах собственного пота ощущается под повязкой почти так же остро, как вонь горящего мяса.

Низина постепенно пустеет, и новые заражённые больше в неё не вливаются. Наша победа практически обеспечена. Но к этому времени я уже веду другую битву. С собственным телом, восстающим против каждого движения, против самого пребывания в сознании. Я двигаюсь словно в лихорадочном тумане, наблюдая за собственными движениями издалека. Сигналы мозга медленные и расплывчатые. Смотрю направо и вижу на лицах остальных ту же смертельную усталость. Даже Эйнар ступает с усилием, продолжая неустанно расхаживать между нами, а его мучительно сорванный голос звучит как воронье карканье.

Я вздрагиваю, осознав, что мы начинаем напоминать фурий. Их искажённые движения, их бессмысленную, но несгибаемую волю неизменно продвигаться вперёд, никогда не бросать собственную бесцельную битву, в которой невозможно победить. С паранойей, свойственной измученному мозгу, вынужденному сохранять неослабную сосредоточенность далеко за пределами своих возможностей, я испытываю настоящий страх, что мы каким-то образом все превращаемся в них, что ценой победы станет то, что мы займём их место. Я энергично трясу головой, чтобы оборвать обезумевшие мысли.