Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 76

И что говорит обо мне то, что я следую за ним не потому, что не понимаю, что он делает, а вопреки этому? Благодаря этому?

37

РАЗЖЕЧЬ АДСКОЕ ПЛАМЯ

Этот день навсегда останется в моей памяти лишь смутными, спутанными образами и разрозненными обрывками воспоминаний, словно вершины, выступающие из-под облачного покрова.

Я помню, как резко просыпаюсь на рассвете, отчаянно путаясь в шёлковых простынях в попытке сбежать от полчищ, вновь заполонивших знакомые больничные коридоры моих кошмаров.

Выйдя из спальни, чтобы не тревожить сон Эйнара собственным беспокойством, я узнаю о начале месячных по спазму внизу живота и неприятному ощущению, будто промежность и бёдра покрыты тёплым желе. Разобравшись с этой неприятностью в ванной, я опускаюсь на диван и мрачно рассматриваю бар с его заманчивым разнообразием бутылок, каждая из которых обещает временное забвение. Прошло двенадцать месяцев с того вечера в «Кастеле», когда мы с Эйнаром договорились больше не предохраняться. Двенадцать циклов робкой надежды и разочарования, не менее сокрушительного оттого, что оно было так предсказуемо. Горло прожигает от невыплаканных слёз, пока я гадаю, поймёт ли Эйнар, что прошёл уже целый год и насколько я была права, сказав, что ничего не получится. Я думаю, одна ли я в своём горе или он тоже испытает подобное опустошение, несмотря на все свои многочисленные заверения в обратном? Оба варианта кажутся одинаково вероятными, и я не знаю, какой предпочитаю.

Следующая вершина воспоминаний, поднимающаяся над туманом забвения, порождённого ужасом, — завтрак. Молчаливый, мрачный, во время которого Эйнар кажется единственным человеком, сохранившим аппетит. Он съедает две порции яиц, любезно предоставленных пёстрым куриным выводком Хельги, и выпивает три чашки кофе, всё это время болтая с Рассом и Жан-Люком. Не то чтобы его показное хладнокровие хоть на минуту меня обманывало. Но если он может быть для всех маяком безграничной уверенности, то я стану таким маяком для него. И я поступаю как он. Ем, словно еда не застревает сухим комом в сжатом горле, пью, словно внутренности не скручивает, и разговариваю с Мадлен и Джулией, будто у меня нет ни единой заботы.

— Пора, — встаёт и объявляет Эйнар, когда стихает звон столовых приборов, и я знаю, что я единственная в зале, кто замечает его тревогу. — Это будет наш звёздный час! Помните, чему вас учили, слушайте только мой голос, выполняйте приказы, и победа будет не вырванной на волоске, а несомненной!

Молодые члены нашей общины, такие как Сирил и Микки, воодушевлённо кричат и кивают.

Расправив плечи под грохот разразившихся аплодисментов, Эйнар объявляет:

— Встречаемся у стены через полчаса.

Не то чтобы у кого-нибудь из нас оставался работающий прибор для измерения времени. Строго говоря, наши полчаса — это не ровно тридцать минут, а столько, сколько каждый приблизительно отсчитывает сам. В этот раз они, кажется, пролетают в шумной суматохе. Люди снуют туда-сюда вдоль крепостной стены цитадели, принося ящики с коктейлями Молотова и боеприпасами. Широкий выступ стены, сглаженный временем и непогодой, прежде украшала цветущая зелень. Но мы убрали пышные декоративные цветы, освобождая место для позиций лучников и стрелков, и теперь стена стоит голая, словно кость, купаясь в ярком солнце ранней осени.

Дрожа, несмотря на дневное тепло, я занимаю себя последней проверкой лука каждого лучника.

Словно вспоминая сон, я вижу, как Эйнар пожимает Джошуа руку, хлопает его по плечу. Высокий лоб Джошуа блестит от пота под непослушными завитками афро цвета корицы. Он выходит через Генуэзские ворота — небольшой боковой вход неподалёку от центра окружённого стенами полуострова. Это единственный оставшийся путь в цитадель и из неё, поскольку главные ворота мы укрепили, буквально возведя перед ними неказистые самодельные кирпичные стены. На маленькой парковке у бокового входа, до которого ни в коем случае нельзя допустить фурий, Джош садится в свой тёмно-фиолетовый Пежо «Жук» и уезжает.

— Так, — гремит голос Эйнара, заставляя остальных замолчать. — У нас около часа до того, как он вернётся с ордой. Всем уже пора начинать занимать позиции.

Час пролетает в мгновение ока. Лучники, стрелки и метатели взрывчатки рассредоточиваются вдоль передней стены и вдоль северной боковой стены, выходящей к пристани и парковке Джошуа. Я стою на самом углу между передней и боковой стенами. Моя главная задача — не подпустить каннибалов к Генуэзским воротам, нашему единственному по-настоящему уязвимому месту. Рядом со мной стоит Амит, шёпотом читая дуа²⁶, в правой руке у него первый коктейль Молотова, готовый к броску, в левой — зажигалка. Возле него Расс с винтовкой, неистово переминающийся с ноги на ногу, словно отбивает чечётку. Когда наши взгляды встречаются, он нервно мне улыбается. Дэйв стоит ещё дальше справа от Рассела, лук пока висит у него на плече. Заметив мой взгляд, он корчит мне рожу. Я неуверенно смеюсь.

— Привет, Ренни, — здоровается Моника с площадки внизу, щурясь от солнца.

Яркий свет подчёркивает веснушки на её лице, и она выглядит совсем юной — моложе, чем я видела её за весь прошедший год.

— Привет, Мон, — отвечаю я. — Хельга присматривает за Эллой?

— Да. Как ты? Готова?

— Д-да. Ну, знаешь. Насколько вообще могу быть готова.

— Ну, не волнуйся, — она снизу хлопает меня по икре. — Я прослежу, чтобы у тебя были стрелы. Буду всё время приносить.

— Спасибо, Мон.

Моника входит в самую многочисленную команду, чья единственная задача сегодня — следить, чтобы у сражающихся никогда не заканчивались боеприпасы, стрелы или взрывчатка, поднося их нам с нижних площадок стены.

Солнце с востока безжалостно бьёт в глаза, ветра почти нет. Морские волны мягко разбиваются о скалы, на которых гнездится цитадель, воздух неподвижный и душный.

Мы слышим их прежде, чем видим. Слабое эхо автомобильного мотора и хор потустороннего рычания, пронзительных, бессмысленных воплей. Слитный шорох тысяч ног, удары подошв о землю, чей ритм незаметно проникает в наши сердца, сбивая их биение. Это самый ужасающий боевой клич, какой только может быть, ведь наши противники совершенно невосприимчивы к страху, который сами внушают.

До сих пор нервная, но оживлённая атмосфера исчезает со скоростью мышеловки, захлопнувшейся на добыче. Головы поворачиваются, глаза расширяются, мои товарищи тревожно переглядываются. Большинство впервые слышит оглушительный гул многотысячной орды. Впервые осознаёт её масштабы. Её неотвратимую неудержимость.

— Спокойно, спокойно, — гремит голос Эйнара, пока он шагает позади наших рядов вдоль стены.

Я оглядываюсь на него. Широкие лопатки резко выступают под тканью футболки, а закреплённые на поясе гранаты тускло поблёскивают на солнце.

— Оставайтесь на позициях! Слушайте только мой голос.

Словно юркий жук, «Пежо» выныривает из-за поворота и проезжает через городок, исчезая из виду, пока водитель лавирует по узким, залитым солнцем переулкам. А затем по извилистым улицам расползается тьма, словно гангрена, пожирающая здоровые ткани.

Кто-то кричит.

— О боже, — восклицают многие другие.

Шины «Пежо» визжат, пока маленькая машина поднимается по серпантину к цитадели. Следом грязные, стонущие, по-пьяному пошатывающиеся тела запруживают улицы и скапливаются вокруг пристани, похожие на скелеты и призраков.

— Шумите! — орёт Эйнар. — Отвлекайте их!

— Сюда, бродяги, сюда! — мышцы лица натягиваются, лёгкие обжигает болью от крика.

Остальные следуют моему примеру, хотя некоторые, надо признать, куда менее связны и просто вопят, не пытаясь складывать звуки в слова. Кто-то включает переносную колонку Амита, из неё грохочет музыка, режущим слух диссонансом смешиваясь в воздухе с рычанием каннибалов. Одного этого шума достаточно, чтобы полностью сбить мои мысли с толку.