Что цветёт на бесплодных землях (ЛП), стр. 75

— Что? — поворачиваюсь к Эйнару, и у меня отвисает челюсть. — Когда я спрашивала, ты сказал только, что изучал химию в университете!

— Ну… Формально так и было, — уши Эйнара слегка краснеют.

— Но ты сказал это так, словно отмахнулся. Я бы ни за что не догадалась, что у тебя докторская степень!

— Не уверен, что это комплимент, — застенчиво улыбается он. — Но, полагаю, на учёного я и правда не слишком похож.

— Ты больше похож на человека, который часто ввязывается в драки в барах, чем на того, кто возится с лабораторным оборудованием в белом халате.

— И всё же я занимаюсь и тем и другим. Занимался.

Мой рот всё ещё открыт, и я даже не пытаюсь его закрыть. Комната наполнена позвякиванием стеклянных бутылок, с которыми работают люди, почему-то напоминающим тихие звуки внутри часов.

— Так, а о работе ты говорил, что трудился в компании, производившей химикаты, верно? Сказал, что постороннему это показалось бы довольно скучным, и не стал вдаваться в подробности… Полагаю, это тоже было некоторым преуменьшением?

Эйнар становится пунцовым, особенно когда всё больше людей отрываются от работы, чтобы посмотреть на него.

— Ещё какое преуменьшение, — отвечает за него Расс. — Как только этот засранец получил гражданство, его наняла какая-то частная контора, занимавшаяся исследованиями для армии. Чтобы делать бомбы получше. У него был допуск к военным секретам и всё такое. До всего этого он был настоящей большой шишкой.

Эйнар трёт лицо ладонью, всем видом показывая, что хочет исчезнуть на месте.

— Ты был… военным?

— Нет. Я работал в частном секторе, разрабатывал некоторые виды взрывчатки, которые военные использовали в зарубежных операциях. У меня был лишь самый низкий уровень допуска. Достаточно сказать, что для масштабных разрушений я более чем квалифицирован. Так что, может, перестанем обсуждать мои заслуги и займёмся делом? — прочищает он горло.

— Ладно, ладно, — поднимаю я руки, притворно сдаваясь. — Но можно сказать ещё кое-что?

Он неохотно кивает с зарождающейся тревогой.

— Учитывая всё это, у тебя сохранилось впечатляющее количество пальцев.

В награду по комнате прокатываются смешки, а Эйнар одаривает меня откровенно угрожающим взглядом. Моим любимым.

Мы начинаем использовать одну из бывших ратуш Бонифачо как общую столовую. В ней высокие потолки, пол покрыт плиткой под мрамор. Высокие окна, щедро наполняющие помещение светом, делают её совсем непохожей на прежние столовые в Аску и Виццавоне. Здесь затейливые металлические люстры и ряды длинных столов, идеально подходящих для наших нужд.

После смерти двух прежних руководителей порядок рассадки изменился, и теперь я сижу за главным столом рядом с Эйнаром, вместе с Рассом и его девушкой, Жан-Люком и его женой.

Однажды вечером после ужина стул Эйнара скребёт по полу с таким скрипом, словно кто-то водит по школьной доске, заставляя волосы встать дыбом. Он поднимается, чтобы заговорить, как делает каждый вечер после еды, пусть даже лишь затем, чтобы пожелать всем спокойной ночи. Однако по напряжению в его плечах я уже понимаю: в этот вечер ему предстоит сказать гораздо больше.

По залу, словно туман, расползается тяжёлое молчание.

— Время пришло, — объявляет Эйнар, говоря медленно и размеренно, чтобы все успели проникнуться его словами. — Мы готовы встретить орды настолько, насколько вообще сможем быть готовы. Именно поэтому сейчас я предложу то, что многие из вас сочтут безумием, но, тщательно обдумав, признают лучшим из возможных решений. Я предлагаю не ждать, пока орда придёт сама. Я предлагаю заманить её сюда.

Я так быстро поворачиваюсь на стуле, чтобы посмотреть на него, что в шее что-то болезненно защемляет. По залу пробегает взволнованный ропот.

— Безумием, говоришь? — Дэйв вскакивает так резко, что его стул не только скребёт по полу, но и с грохотом падает. — Да это полнейшее безумие! Зачем добровольно приводить эту угрозу к нашему порогу?

Редко кто осмеливается прервать речь Эйнара. С другой стороны, если кто и осмеливается, то обычно Дэйв. Я часто подозреваю, что от порки его спасают только наша дружба и мои бесстыдные мольбы за него.

— Прекрасный вопрос, — невозмутимо отвечает Эйнар, и толпа затихает. — Кажется нелогичным, правда? Почему бы просто не подождать? Возможно, они вообще сюда не доберутся, верно? Может, в конце концов умрут сами, и нам даже пальцем шевелить не придётся, — он замолкает, обводя зал ледяным взглядом, и по моему телу пробегает привычная дрожь. — Такая возможность, безусловно, есть. Но весьма призрачная. Гораздо вероятнее, что вскоре они найдут сюда дорогу. И когда это случится, мы не сможем повлиять на обстоятельства их появления. Они могут прийти ночью или в дождливый день, — он решительно расправляет плечи. — Кроме того, со временем они могут объединиться с другой ордой и стать ещё многочисленнее. Нет, — он медленно, но с бескомпромиссной суровостью качает головой. — Если мы надеемся выжить и восстановить цивилизованное общество, нельзя выбирать путь, на котором мы лишь прячемся, ждём и надеемся на удачу.

— Я не согласен, — повторяет Дэйв, заслужив один из самых неприятных хмурых взглядов Эйнара. — Одно дело — встретиться с ними, когда и если придётся. И совсем другое — самим побуждать их прийти сюда. Это не только неправильно, но и слишком рискованно.

По залу раздаются несколько согласных возгласов.

— Твои рассуждения недальновидны. Потому что ждать и ничего не делать гораздо рискованнее, чем действовать сейчас, — спокойно, но холодно парирует Эйнар. — Выжидая, мы рискуем не только столкнуться со всеми упомянутыми обстоятельствами и не только с ними. Мы также рискуем ещё сильнее подорвать наш человеческий дух. Его легко упустить из виду или недооценить, но от этого он не становится менее важным.

Дэйв неодобрительно качает головой, но с побеждённым видом опускается обратно, замечая, что люди слушают Эйнара со слишком большим любопытством, чтобы уделять внимание его протестам.

— Мы бессильно наблюдали, как рушится наше общество. Мы были беспомощны, когда мир, который некогда считали своим, заполонили бездумные твари, помышляющие лишь о кровавой бойне, — продолжает Эйнар. — Чтобы восстановить наше положение, вернуть людям былое величие, недостаточно затаиться и надеяться выжить. Нет. Чтобы снова стать людьми, мы должны взять ситуацию под контроль — любую ситуацию, в которой окажемся. Что мы и делали до сих пор. Разница между победой и простым выживанием столь же важна для будущего человечества, как разница между здоровым человеком и фурией.

Луч позднего вечернего солнца падает сквозь окна и заставляет прежде невидимые пылинки искриться в неподвижном воздухе. Я оглядываю зал и вижу, как кое-где люди воодушевлённо кивают, особенно молодые члены нашей общины. Некоторые даже несколько раз хлопают в ладоши, награждая речь Эйнара робкими аплодисментами.

— Мы готовы к встрече с ордой, это я могу вам обещать. Мы её победим. Возможно, это кажется невероятным, но я не сомневаюсь, что у нас получится. Однако мы сделаем это на своих условиях и тем самым не только уничтожим множество заражённых, но и исцелимся сами, начнём возвращать себе мир. Итак, кто-нибудь ещё возражает?

В зале тихо. Дэйв всё ещё выглядит неубеждённым, но понимает, когда битва проиграна. Почему страх не сильнее, — задаюсь я вопросом, если меня саму он вдруг поглощает целиком, сердце болезненно колотится, а грудь сжимается от паники при одной этой мысли? Потому ли, что большинство присутствующих не видели орду воочию, её сходство с насекомыми, её чудовищные размеры? Потому ли, что не чувствовали, как от неё по воздуху расходится бессмысленная злоба?

— Тогда через три дня, если погода не испортится. Через три дня.

Эйнар садится под оглушительные аплодисменты, а моё тело покрывается холодным потом. Неужели он, его непоколебимая уверенность и притягательная харизма — единственная причина, по которой все эти люди вдруг готовы сделать то, что прежде показалось бы немыслимым? Спровоцировать массовое истребление других людей с вполне реальным риском погибнуть самим? Неужели всё дело в том, что он слишком хорошо уловил настроение зала и превратил в оружие чувства большинства собравшихся?